О СЕЧЕ ПОД КАТАЛАУНОМ. Часть первая.

Опубликовано 26.01.2019


«Выехав из французского городка Шалон-сюр-Марн в направлении города Реймса и повернув затем на северо-восток, через несколько километров можно увидеть небольшую автомобильную стоянку. Справа от нее простираются волнующиеся нивы, слева - военный полигон французской армии с указателями «Закрытая зона». А на самой парковке автомобилистов приветствует красочный, как вывеска ресторана, четырехугольный плакат с цитатой из Виктора Гюго:

«Ici la Champagne devora les Huns»
(«Здесь Шампань поглотила гуннов»).

Нам не известно, имел ли знаменитый французский писатель в виду именно это место» (Герман Шрайбер).

Как бы то ни было, плакат с аппетитно-красочной батальной сценой в самом деле установлен именно там, где земля действительно поглотила трупы тысяч воинов гуннского царя с германским именем (или прозвищем) Аттила («Батюшка»), как, впрочем, и их противников из галло-римско-германского войска главнокомандующего вооруженными силами Западной части Римской империи (формально продолжавшей считаться единой, но фактически давно разделившейся пополам) патриция Флавия Аэция (Эция, Этия, Аэтия, прозванного «последним римлянином» за свойственные ему доблесть и прочие «староримские» добродетели, ставшие крайне редкими среди выродившихся «потомков Ромула»), павших в кровопролитной «битве народов» близ сегодняшнего французского города Шалона-на-Марне в провинции Шампань (хотя некоторые историки считают, что «битва народов» разыгралась ближе к Трикассии, или Трикассию – сегодняшнему городу Труа), приняв их в свое материнское лоно. В том далеком сентябре 451 г. они были преданы огню или зарыты в землю жителями окрестных сел. Видимо, селяне постарались справиться с этой неприятной, но нужной работой как можно скорее, ибо в начале сентября на Каталаунских полях было довольно жарко (как и в нынешней Шампани). А тысячи непогребенных трупов могли стать источником «морового поветрия» (как бывало в истории не раз).

В то время как готы (сражавшиеся в этой грандиозной битве на обеих сторонах), соорудив бесчисленные погребальные костры. сами испепелили на них большую часть павших в «битве народов» соплеменников, у гуннов, в сложившейся ситуации, не было особого желания оставаться во враждебном окружении. Поэтому гуннские «кентавры» предоставили галльским селянам погребать своих мертвецов. Галлам пришлось изрядно потрудиться, зарывая в мать-сырую-землю тысячи гуннов с раздробленными черепами, изрубленными и исколотыми членами. Возможно, в таком виде они внушали местным еще больший страх и ужас, чем при жизни. А ведь гуннов, как мы уже знаем, и живых сравнивали со злыми духами, чертями, демонами, бесами, нечистой силой.

Каким же образом гуннские «видимые бесы», погребенные близ Шалон-сюр-Марн, античного Каталауна, забрались так далеко? Что они натворили по пути туда? И с чего началась трагедия, завершившаяся на Каталаунских полях?

Растленную своим придворным воспитателем Евгением западно-римскую принцессу Гонорию (Онорию), которую гуннский царь Аттила (по совместительству - высокопоставленный римский полководец в чине военного магистра - «магистер милитум», получавший от западно-римского императора огромную дань, замаскированную под жалованье) мечтал, по политическим соображениям, заполучить себе в законные супруги, насильно выдали замуж за весьма неприглядную личность. За ничем, кроме знатности, не выдающегося римского сенатора преклонных лет по имени Флавий Басс Геркулан. Новобрачной тоже было далеко за 30 (чтобы не сказать «под 40»), но она возненавидела престарелого супруга всеми фибрами души, как только впервые его увидела. По легенде, она вообще ненавидела всех мужчин на свете, за исключением гуннского царя. Царя, которого, правда, в глаза не видела, но который был единственным человеком, способным отомстить за ее разбитую жизнь западно-римскому императорскому двору (пребывавшему давно уже не в Ветхом Риме на Тибре, а в окруженном болотами и считавшемся неприступным городе Равенне). Как писал восточно-римский дипломат и историк Приск Панийский:

«По этой-то причине Аттила приступал к походу, и отправлял опять в Италию некоторых мужей из своей свиты, требуя выдачи Онории. Он утверждал, что она помолвлена за него, в доказательство чего приводил перстень, присланный к нему Онориею, который и препровождал с посланниками для показания; утверждал, что Валентиниан должен уступить ему полцарства, ибо и Онория наследовала от отца власть, отнятую у нее алчностью брата ее; что так как западные Римляне, держась прежних мыслей, не покорствовали ни одному из его предписаний, то он решительнее стал приготовляться к войне, собрав всю массу людей ратных».

В действительности желание заполучить в свои объятия нареченную было для гуннского царя Аттилы (прозванного римлянами «Флагеллум Деи», а германцами - «Годегизель» - и то, и другое прозвище означает в переводе на русский «Бич Божий»), разумеется, лишь предлогом для нападения на западную часть Римской империи. «Бич Божий», всегда находивший поводы и оправдания для того, чтобы начать очередную войну, преследовал, идя войной на римский Запад «за невестой», наряду с разгромом Западного Рима, еще и другую цель. А именно - разгром вестготов (везеготов, визиготов - западной ветви готского народа), основавших на территории римской Галлии, в районе Толосы (нынешней Тулузы), собственное царство, с согласия римлян. Попробовали бы римляне им этого согласия не дать! У толосских готов как раз разгорелась борьба за престол. Или, точнее говоря, борьба за престолонаследие. У царя вестготов (согласно Приску – франков, но это – явная ошибка) было два сына. Старший сын, искавший помощи у Аттилы. И другой, младший сын, усыновленный, по римскому обычаю и праву, хитрым Аэцием в пору своего пребывания в Равенне. Естественно, этот младший сын держал сторону Западного Рима и пользовался, в свою очередь, поддержкой римлян. Поэтому Аттила, выступив в поход на Западную Римскую империю, ударил не по Италии, а по Галлии, раздираемой готской междоусобицей.

Впрочем, у Аттилы была еще одна причина избрать своей мишенью римскую (во всяком случае - формально) Галлию, а не римскую Италию. В Италии царил жестокий голод, вызванный тем, что германцы-вандалы, проникшие, в союзе с ираноязычными аланами, через римскую Испанию в римскую Северную Африку и основавшие там собственное царство, прекратили морской транспорт продовольствия в Италию из Африки. Вандалы перехватывали римские корабли с зерном, шедшие в Италию из западно-римской житницы - Египта. Царь вандалов Гейзерих (Гензерих, Гизерих), как видим, тоже не сидел, сложа руки. «Колченогий евразиец», сын вандала и, возможно, иранки (или же представительницы одной из кавказских народностей), спровоцировавший нашествие Аттилы на западную часть Римской империю, явно не желал разграбления гуннами Италии, включая Первый, Ветхий Рим на Тибре. Ведь в «Вечном городе» на Тибре даже после взятия его царем вестготов Аларихом (и одновременно - восточно-римским военным магистром) в 410 г. п. Р.Х. оставалось вдоволь всякого добра. И Гизерих мечтал переместить это добро в свою собственную, вандальскую (но уж никак не в гуннскую!), сокровищницу. Голод и вызванные этим голодом эпидемии, опустошавшие Италию, в результате морской блокады, установленной Гезерихом, сделали италийский театр военных действий непривлекательным для гуннского царя. Особенно боялись гунны «моровых поветрий», не раз срывавших их нашествия на римские земли, хотя и голод тоже ведь «не тетка»…

Поняв, что не сможет явиться с огнем и мечом непосредственно в Первый Рим, Аттила еще до начала похода на Запад сделал западным римлянам достаточно миролюбивое – во всяком случае, для «Бича Божия» – предложение. Предложение, от которого, как он, наверно, думал, римляне не смогут отказаться. Если ему отдадут его суженую Гонорию, он готов будет удовлетвориться уступкой ему римлянами Галлии. Ему не нужно даже половины Западной Римской империи. Он будет согласен, став добрым другом западно-римского императора, поселиться в Галлии (по ходу дела «разобравшись» с уже поселившимися там вестготами, но это римлян не касается)…

Однако начатые гуннским царем переговоры уже не могли предотвратить надвигавшейся беды (как это всегда случается в преддверии великих войн). Хотя обе стороны пустили в ход своих лучших дипломатов. Западно-римский главнокомандующий Флавий Аэций, например, не побоялся направить к Аттиле своего старшего сына Карпилеона (уже проведшего пред тем несколько лет заложником при гуннской ставке, как в свое время - сам Аэций). Карпилион отправился к гуннам в сопровождении Кассиодора, прославленного впоследствии своим тезкой-сыном - придворным историком отсготского (остроготского, восточноготского) царя Теодориха Великого, убившего полугунна Одоакра, свергнувшего последнего западно-римского императора Ромула Август(ул)а (начальником телохранителей которого он был) и правившего после этого Италией от имени восточно-римского императора, но фактически не в качестве наместника, но вполне самовластно. Впоследствии Теодорих Остготский был преображен средневековыми германскими эпическими сказителями в образе Дитриха (Тидрека) Бернского, одного из героев «Песни о Нибелунгах» и нордической «Саги о Тидреке». Из «Истории» Кассиодора-младшего восточноримский историк гото-аланского происхождения Иордан щедро черпал материал для своего трактата «О происхождении и деяниях гетов (готов - В.А.», или, сокращенно - «Гетики». Впрочем, довольно об этом…

Карпилеону с Кассиодором-старшим не удалось довести др ума «Бичу Божия» фундаментальное различие между самодержавием римского и азиатского образца и довести ему до ума, почему Западная Римская империя – не частная собственность императора, а лишь наследие и «мандат, выданный Небом на справедливое правление» (как выражались в таких случаях китайцы».

Часть своих «конных дьяволов» Аттила бросил на восточную часть Римской «мировой» империи, поставив перед ними задачу вести сдерживающие боевые действия. Они прибыли на второстепенный для Аттилы восточно-римский «фронт» лишь в сентябре 451 г. и были без особого труда отброшены войсками энергичного новоримского (константинопольского или «царьградского», как сказали бы славяне) василевса (базилевса, басилея, василия, т.е. царя - этот древнегреческий, известный еще с гомеровских времен, титул монарха использовался в Восточной части Римской империи, в которой латыни - языку римских завоевателей эллинистического Востока - так и не удалось вытеснить греческий язык в качестве общеупотребительного, вместо римского титула «император») Маркиана, профессионального военного с огромным опытом (накопленным, в частности, и в боях с гуннами).

Между тем, главные силы царя гуннских «видимых бесов» двинулись вверх по течению Данубия (Данувия, Дануба или Истра - современного Дуная) в западном направлении. В состав этой «Великой армии» Аттилы, кроме гуннского ядра, входили все его германские вассалы и союзники во главе со своими царями. Давно уже участвовавшими, в качестве военных советников и консультантов, в заседаниях «Круглого стола» царя Аттилы, и вот уже три года как не ходившими в дальние походы «за зипунами». Самым сильным военным контингентом германских союзников «Бича Божия» были гепиды под предводительством Ардариха, «вернейшего из верных». Аттила мог так слепо полагаться на своих гепидов, что даже позволял им идти в походах самостоятельно, отдельно от основной массы войск. И даже самостоятельно участвовать в боях, как в авангарде, так и в арьергарде (что порой приводило в смущение историков, в чем мы с вами скоро убедимся, уважаемый читатель). Кстати, в «Гетике» гепиды представлены частью готов, переправившейся с «острова Скандзы» (современной Скандинавии) на прибалтийскую «большую землю» на борту второго корабля флотилии переселенцев (состоявшей, по легенде всего из трех кораблей, на одном из которых плыли готы, на втором - гепиды, на третьем - вандалы). Явно не симпатизирующий гепидам Иордан считает их ленивыми и неповоротливыми. Что, кстати, не соответствует его же описанию гепидов как отменных воинов. Второй по силе контингент союзных войск «Великой Армии» Аттилы составляли остготы под предводительством своего царя Валамера (Валамира). Третий – германцы-скиры во главе с гуннским князем Эдеконом (Идикой) - отцом упоминавшегося выше Одоакра. Четвертый – руги (ругии). Пятый – герулы (эрулы, элуры, эрилы). Шестой – квады. Седьмой (шедший крайним на правом фланге гуннской армии) – туринги. Чуть позднее к войску «Бича Божия» присоединились военные контингенты германских племен рипуарских (восточных) франков. Их претендент на престол стремился поддержать Аттилу участием в войне на его стороне. А вот уцелевшие от двух последовательных разгромов гуннами германцы-бургунды, решив закрыть глаза на то, что в первый раз были разгромлены не только одними гуннами, но совместными усилиями гуннов и западных римлян, и лишь во второй раз – только гуннами, выступили, как и осевшие в Галлии вестготы, на стороне западных римлян Аэция против «Великой армии» грозного гуннского царя.

Так на переломе V в. разразилась величайшая из войн, в которой приняли с оружием в руках участие почти все народы тогдашней Европы, привычно считавшейся «римской». Неудержимый враг накатывался на нее с востока. «Вексилла регис продеунт инферни» – «Знамена царя ада продвигаются вперед», сказал бы Данте Алигьери, живи он в то грозное время. В, казалось бы, безвыходной ситуации жители «римского» Запада еще боялись верить вестникам несчастья и продолжали колебаться, не решаясь взяться за оружие, чтоб встать в солдатский строй. Учитывая, что на бой поднялся целый материк, нам вряд ли можно надеяться, используя одни позднеантичные источники, установить численность войск и точные маршруты их передвижений. Точных цифр мы не знаем. Да и вряд ли сможем их когда-либо узнать. Однако истина, как обычно, должна лежать где-то посредине. Между указанной источниками максимальной численности войск Аттилы и их минимальной численностью, принимаемой современными историками в качестве достоверной. Т.е. между 500 000 (численность, указанная современниками устроенной Аттилой «репетиции конца света») и 50 000 – 60 000 (численность, приводимая, скажем, одним из наибольших современных скептиков – Луи Амби, профессором Коллеж де Франс).

Воинственные германцы-алеманны (в свое время участвовавшие в гуннских набегах на римские земли), на этот раз оказались как бы меж двумя фронтами, в качестве своеобразной «третьей силы», осознав, видимо, преимущества вооруженного нейтралитета. Объединенным силам гуннов и гепидов не удалось взломать алеманнский заслон в верховьях Рена. «Пограничный лес» (Маркиана Сильва – так римляне называли сегодняшний лесной массив Шварцвальд, или Черный лес на территории Германии, разделявший в былые времена земли римлян и приграничных германцев-маркоманов) и горы Восего (сегодняшние Вогезы), близ которых римский полководец Гай Юлий Цезарь в свое время разбил германское войско свевского царя Ариовиста, состоявшее из свевов (предков современных швабов), маркоман(н)ов (предков современных баварцев и швейцарских немцев), гарудов, неметов, трибоков, вангионов и седусиев, оказались неприступными для гуннов и германцев «Батюшки-царя». Войску Аттилы, не желавшему задерживаться из-за алеманнов (также относящихся к числу предков современных баварцев и немецкоязычных швейцарцев), не бывших главной целью гунно-германского Великого Западного похода, пришлось разделиться надвое. Более мобильные гепиды пошли на юг, в районе Августы Раврики (ныне - Кайзераугст), близ современного швейцарского города Базеля, форсировали Ренус или Рен (нынешний Рейн) и двинулись дальше через Весонтион, или Византий (современный Безансон - просьба не путать со Вторым Римом на Босфоре!). После чего опять соединились с основными силами Аттилы. «Бич Божий», между тем, взял севернее. Чтоб избежать при переправе через Рен(ус) нападений назойливых германцев-алеманнов, тревоживших гуннские походные колонны мелкими, но постоянными «комариными укусами», он выбрал для форсирования реки район римского «Укрепления возле слияния рек» (лат. «Кастеллум апуд конфлуэнтес», современный немецкий Кобленц) и броды, расположенные ниже по течению реки.

Сама долина извилистой, что твой Меандр, Мозеллы (нынешнего Мозеля), поросшая дремучими лесами, не давала римлянам возможность для постройки своих знаменитых дорог (сохранившихся в других местах по сей день). Через нее гунны могли перевозить свои осадные машины (а они у них имелись в предостаточном количестве, о чем свидетельствует, между прочим, Приск Панийский), лишь вверх по реке. Гуннские войска продвигались пешим порядком по двум римским военным дорогам, ведшим к Августе Треверов (современному Триру), одна – от Антуннака (нынешнего Андернаха), другая – от Бингиума (Винкума, современного Бингена-на-Рейне). Т. о. оборонявшимся с мужеством отчаяния алеманнам удалось отстоять от гуннов «со товарищи» родные горы и долины. А вот гибель римской Августы Треверов в сложившейся ситуации была неизбежной.

При строительстве в западной Германии бомбоубежищ в 1939-40 гг. и в ходе археологических раскопок были получены во многом неожиданные свидетельства судьбы города Августа Треверов в том беспокойном V в. Утвердившееся там еще при римской власти христианство сохранилось, несмотря на все конфликты, бушевавшие вокруг древнего города на Мозелле/1/. Но… сколько же бедствий пришлось пережить его гражданам! В I половине V в. Августа Треверов была разрушена дважды. Кем именно, точно не известно до сих пор. Не исключено, что гуннскими наемниками на римской службе в ходе раздиравших западную часть Римской «мировой» империи войн и междоусобиц. Однако третье разрушение родного города воссоединителя и крестителя Римской державы Константина I Великого (в русской традиции - святого равноапостольного царя Константина) и поголовное истребление его населения, происшедшее весной 451 г., несомненно, было совершено гуннами Аттилы и их союзниками. Разожженный ими пожар обратил в пепел не только гражданские постройки, но и христианский собор, заложенный в 320 г. святым Агрицием по велению римского равноапостольного царя. Сравнительно недавние раскопки подтвердили выдающуюся роль, сыгранную в строительстве храма матерью императора Константина I, святой равноапостольной царицей Еленой. Устояли только базилика, возведенная в 310 г. Константином Великим, да Черные ворота (Порта Нигра). Самые большие (36 м в ширину, 30 м в высоту и 21,5 м в глубину) и лучше всего сохранившиеся ворота на всей территории запада Римской империи. Чьи некогда светлые камни, потемневшие от пожаров, ветров и непогоды, высятся и сегодня на оси север-юг как последнее из четырех укреплений защитного кольца города. Правда, хронисты сообщают, что к концу V в. в городе был восстановлен римский образ жизни и его население (или, по крайней мере, его высший слой) опять жило в соответствии с принципами времен Римской империи. Из чего можно сделать вывод, что части римского населения удалось вовремя бежать или избежать гуннских мечей, стрел и арканов каким-либо иным способом.

Под Августой Треверов римские дороги сливались в одну большую военную дорогу, ведшую на юг, в Диводур (нынешний французский Мец). С этого момента события начинают находить отражение в «Десяти книгах историй» («Истории франков») Григория, епископа другой Августы – Августы Туронов (современного Тура). Об этом труде немецкий историк из ГДР Рудольф Бухнер писал: «Исторические книги Григория Турского относятся к числу необходимых (каждому историку – В.А.) свидетельств нашего европейского развития».

Георгий Флорентий (Флоренций) принял, после своего назначения епископом Августы Туронов, имя Григорий (в честь своего дяди). Он снискал себе известность под именем святого Григория Турского. Его предполагаемые годы жизни: 538-595 гг. Т.е. он был не свидетелем Великого Западного похода Аттилы, о котором мы ведем речь в настоящей миниатюре, а представителем следующего поколения. Георгий-Григорий происходил из так называемого сенаторского рода. Т.е. одного из семейств галло-римской провинциальной знати, хранившей в переходный период от поздней, языческо-христианской Античности к раннему христианско-языческому Средневековью (фактически зародившемуся еще в недрах дышащей на ладан Римской империи) старые порядки, стремясь наполнить их духом новой веры. Эта малочисленная элита высоко ценила латинскую образованность. Но в то же время была, в своем искреннем и, может быть, несколько наивном, с современной точки зрения, благочестии, глубоко предана молодому христианскому учению, безоговорочно веря в важную роль мучеников и творимые святыми чудеса. Среди предков Григория Турского – как по отцовской, так и по материнской линии – были римские сенаторы, высокопоставленные чиновники-комиты и даже епископы, причем столь крупных, древних галло-римских городов, как Августонемет (ныне - Клермон-Ферран), Лугдун (ныне - Лион), Андоматун (Цивитас Лингорум, ныне - Лангр), Августа Туронов и Генава (современная швейцарская Женева).

В 5-й главе II книги своей «Истории франков» Григорий описывает встречу христианских князей церкви с гуннскими захватчиками:

«Итак, прошел слух, что гунны хотят вторгнуться в Галлию. А в то время в городе Тонгре (именовавшемся при римлянах Адватука Тунгорум древнейшем городе современной Бельгии - Тонгерене, расположенном на речке Геер – В.А.) епископом был Араваций, человек исключительной святости. Он проводил время в молитвах и постах и, часто проливая обильные слезы, молил милосердного бога о том, чтобы он не допускал в Галлию это неверующее и не достойное бога племя. Однако благодаря откровению он понял, что из-за грехов народа его молитва не может быть услышана. Тогда епископ решил идти в Рим, чтобы, заручившись покровительством чудотворной силы апостола, легче заслужить милосердие господа, о котором он смиренно молил. И вот, придя к могиле блаженного апостола (Петра, первого епископа-папы римского - В.А.), он умолял о благой его помощи, пребывая во всяческом воздержании, более всего — в еде, так что в течение двух или трех дней он оставался без всякой пищи и питья, чтобы не прерывалась молитва его. И когда он там пребывал в таком удручении уже много дней подряд, он, говорят, получил от блаженного апостола такой ответ: «Зачем ты беспокоишь меня, святейший муж? Ведь господь твердо решил, что гунны должны прийти в Галлию и, подобно великой буре, опустошить ее. Теперь же прими совет: возвращайся скорее, приведи в порядок дом свой, приготовь погребение, раздобудь для себя чистый льняной саван. Ибо когда душа твоя отлетит от тела, да не узрят очи твои бед, которые гунны причинят в Галлии. Так говорит господь наш, бог». Когда епископ узнал обо всем этом от святого апостола, он поспешил отправиться в путь и скоро вернулся в Галлию. И, придя в город Тонгр, он немедленно раздобыл все необходимое для погребения, простился с клириками и прочими жителями города, объявив им с плачем и рыданием, что они его больше не увидят».

Епископ Арваций покинул Адватуку Тунгорум и направился в другой римский город – Траектум ад Мозам (лат. «Переправа через Мозу», т.е. Маас - нынешний нидерландский Маастрихт), которому было суждено стать через 100 лет после гуннского «потопа» резиденцией епископа вместо Тонгра. Там он, измученный лихорадкой, «преселился от тела» (Григорий Турский), т.е. отдал Богу душу, был омыт и, по староримскому обычаю, похоронен возле самой столбовой (отмеченной милевыми, или, по-нашему, «верстовыми», столбами) дороги. Теперь уже никто не сомневался в приближении великих бедствий. Однако гунны «со товарищи», конечно, превзошли своей свирепостью все ожидания несчастных галло-римских христиан (да и язычников). Жители Адватуки и окрестностей пытались всеми способами умилостивить нагрянувших врагов, предлагая им пищу, питье и заложников, в качестве гарантии своих мирных намерений и готовности и впредь снабжать войско захватчиков всем необходимым.

Однако гунны принялись убивать заложников самыми разными способами. Они отняли у молящих о пощаде граждан все имущество, вешали отроков за вытянутые у них из бедер жилы (или, по другой версии - за детородные члены) на деревьях. А более 200 отроковиц предали особо жестокой смерти: привязали их за руки к конским шеям (каждую девушку – к шеям двух коней) и со всей силы принялись стегать коней. Взбешенные кони рванулись в разные стороны, разорвав девственниц в клочья (совсем как в прошлом - росомонку Сунильду, изменившую доведенному гуннским нашествием до самоубийства готскому царя Германариху-Эрманариху, и в будущем - царицу франков Брунгильду, убившую несколько членов своей собственной семьи). Других они уложили на колеи, выбитые в дорожном покрытии колесами повозок, закрепили их кольями (вероятно, вбив их в ступни или же в ладони жертв) и раздавили их тяжело нагруженными возами с поклажей, дробившими несчастным кости. Тела замученных отроковиц варвары бросили в поживу хищным птицам и зверям…

По правде говоря, о столь мучительных и изощренных пытках можно прочитать во многих житиях христианских мучеников. Гунны, народ всадников, вся сила которых была в быстроте, по идее, не должны были тратить драгоценное время на столь изощренные процедуры. Прекрасно понимая, что «время – деньги» (в буквальном смысле слова). Раз-два, «секир-башка», «римский жена у гуннский муж, однако, грязный не бывает», девку поперек седла - и дальше поскакали. Но Григорий обвиняет в совершенных воинством Аттилы (возможно, в отдельных случаях) зверствах не самих «кентавров», а их союзников-турингов. Чья исключительная, запредельная жестокость, намного превосходящая «нормальный» уровень позднеантичного зверства, надолго сохранилась в памяти уцелевших.

На древний Диводур гуннские «конные дьяволы» и их германские союзники обрушились, опустошая все на своем пути, накануне Святой Пасхи, 7 апреля 451 г. апреля гунны «со товарищи» взяли город приступом:

«Они предали город огню, убивали народ острием меча, а самих служителей господних умерщвляли перед священными алтарями. Во всем городе не осталось ни одного неповрежденного места, кроме часовни блаженного Стефана, первомученика и диакона (см. Деяния апостолов, 6, 3-8 – В.А.). Об этой часовне я и расскажу, не откладывая, то, что я узнал от некоторых. А именно: рассказывают, что прежде чем прийти в город врагам, одному верующему человеку было видение, будто блаженный диакон Стефан беседовал со святыми апостолами Петром и Павлом о гибели города и говорил им так:«Молю вас, мои владыки, возьмите под свою защиту город (…) Апостолы отвечали ему: «Иди с миром, возлюбленнейший брат, пожар пощадит только одну твою часовню! Что же до города, мы ничего не добьемся, так как на то уже есть божья воля. Ибо гpexи народа возросли и молва о его злодеяниях дошла до самого бога; вот почему этот город будет предан огню» («История франков»). Из этой легенды, наверняка имевшей в Диводуре широкое хождение, Григорий сделал следующий вывод: «Нет никакого сомнения в том, что благодаря защите апостолов часовня осталась невредимой, в то время как город был разрушен» («Десять книг истории»).

Мысль о наставшем часе Страшного Суда Божия над нечестивыми и убеждение, что запятнавший себя грехами галло-римский народ получил от гуннов по заслугам, в воздаяние своих грехов, красной нитью проходит через описания событий в Адватуке и Диводуре. И не следует удивляться тому, что они представляются нам, нынешним, легендарными, сказочными. Перед лицом страшного бедствия, каким было разорение гуннскими ордами как городов, так и сельской местности, единственным выходом для беззащитных и отчаявшихся галло-римлян оставалась попытка искать прибежища и спасения в вере. На равнинах Северной Галлии земледельцы не имели возможности укрыться в труднодоступных для гуннской конницы холмистых и горных районах, как жители других областей. Лишь редкие и не слишком густые леса тоже служили относительно надежным убежищем от «видимых бесов». Отсутствие у гуннов жалости и уважения к святыням подтверждается и другими источниками. Например, «Древним Шалонским бревиарием», повествующем о захвате гуннами Дурокортора (нынешнего французского Реймса).

Всего за 43 года до гуннского нашествия город был разграблен и разрушен вандалами, шедшими, через римскую Галлию, в римскую Испанию, чтобы оттуда переправиться в римскую (Северную) Африку, но за прошедшие с тех пор десятилетия отстроен заново. В отличие от епископа Аравация, дурокарторский епископ Никасий не решился оставить свой город и вверенную ему Богом паству. Справедливо сочтя, что от смерти все равно не убежишь. В сопровождении своей юной и прекрасной сестры Евтропии епископ в полном облачении, взяв священные сосуды, вышел навстречу гуннам. Вышел, преисполненной последней, порожденной отчаянием, надежды изгнать молитвой войско обуянных жаждой добычи и оголодавших в пути «видимых бесов» из Галлии. Подобно тому, как Иисус изгнал невидимых бесов – из евангельского бесноватого. Однако распевавшему стихиры вдохновенному епископу отсекли голову, не дав допеть очередную строфу до конца. Согласно сложенной впоследствии благочестивой легенде, роковое событие свершилось на площади перед собором. Причем, согласно ей, известно даже, что именно гунны не позволили допеть епископу. Это был один из псалмов Давидовых, представляющих собой поистине одну из вершин поэтического творчества, содержащегося в Священном Писании. А именно – псалом 9-й. Епископ Никасий якобы возгласил:

«Восстань, Господи! Да не торжествует нечестивый человек; да совершится суд Твой над народами!»

Увы! - при этих словах голова епископа была отделена от тела мечом вражеского воина, наверняка достаточно хорошо знавшего латынь, чтобы понять смысл «вредоносного заклинания» и решившего своевременно отвратить его от себя и своих присных. Дело в том, что по-латыни слово «народы» («гентес») в данном контексте означает «язычники».

Однако произволением Божиим епископ Никасий смог завершить начатое, ибо его отсеченная беспощадным гуннским мечом голова успела произнести окончание строфы:
«Поставь, Господи, законодателя над ними, да уразумеют народы, что они только люди!»

Как говорится: «Умри, Никасий, лучше не скажешь!» (прости, Господи!). Гунны, несомненно, уловившие этот нюанс, сожалея о совершенном ими в порыве гнева беззаконном убийстве, обратились, с внезапно переменившимися чувствами, к прекрасной Евтропии, стоявшей, в незапятнанных белых одеждах, одетых специально для крестного хода, над телом обезглавленного брата. Она же, опасаясь, «как бы ее красота не стала угрозой ее чистоте», по выражению меровингского хрониста, бросилась на убийцу своего брата и вырвала ему глаза ногтями. Тот, завопив от боли, ослепленный, упал на землю. Тем самым дева подписала себе смертный приговор. И началась повальная резня правых и виноватых.

Но тут внезапно содрогнулись своды дома Божия, и из открытых храмовых врат послышался такой ужасный звук, что гунны, прекратив резню и грабежи, в страхе бежали вон из города. Мало того! Их суеверный страх был так велик, что, по легенде, они бросили то, чем дорожили больше всего на свете – всю свою добычу. Конечно, скептически настроенный читатель XXI в. вправе спросить себя: а может, гунны просто еще никогда не слышали со столь близкого расстояния звон столь большого колокола? А может, храм с широко растворенными вратами сыграл роль акустического рупора? А может, вид говорящей отсеченной головы навел гуннов на мысль, что они разгневали своим неистовством повелевающего галльскими землями неведомого им, грозного, могущественного и мстительного бога?

От Дурокортора было не так уж далеко и до Лютеции Паризиев (нынешнего Парижа). Согласно житию святого Дионисия, покровитель Парижа (положившего начало православному учению о благодати), которому римские язычники отсекли голову на названной потом в его честь «горе Мученика» (лат. Монс Мартириум, фр.: Монмартр), совершил чудо. Он взял свою голову подмышку и донес до того места, где впоследствии было основано названное в честь него аббатство Сен-Дени – главный центр паломничества всей Северной Франции. Вот и святой Никасий сподобился допеть псалом Давидов до конца, ибо меч язычника не способен был прервать слова святого псалмопевца.

Правда, французский фольклор позволяет усомниться в одобрении потомками принятого с легкомыслием, неподобающим князю церкви, решения епископа Никасия (или, по-французски - Никеза) выйти навстречу гуннам в чисто поле. Вместо того, чтобы попытаться укрыться в каменных стенах. Ибо слово «никез» имеет в сегодняшнем французском значение: «простофиля», «олух». Впрочем, так судят люди. Бог правду видит…

Итак, от Дурокортора до Лютеции было, естественно, не дальше, чем от Реймса до Парижа. Гуннам, по идее, не требовалось слишком много времени, чтобы преодолеть это расстояние, с учетом все еще хорошего состояния римских дорог. Источники не сообщают о каком-либо сопротивлении галло-римлян захватчикам. Никаких боевых действий западно-римские войска с гуннами, похоже, не вели. Мирное же население искало спасение в молитвах и покровительстве глав христианских общин галльских городов. В «Житии преподобной Геновефы (Женевьевы) Парижской» говорится:
«Аттила двинулся на г. Орлеан и путь его лежал через Париж. Охваченные ужасом, парижане хотели, забрав свое имущество, бежать в более безопасные места. Но святая Геновефа, убеждая их не покидать города, говорила, что Париж будет пощажен, а места, куда они собираются бежать, будут, наоборот, уничтожены. Она уговаривала женщин последовать примеру Иудифи и Есфири, которые покаянием и молитвой отвели приближающуюся опасность. Женщины ее послушались и, собираясь в крещальне, денно и нощно вместе со святой Геновефой молили Бога пощадить город (…) И вдруг Аттила круто повернул и подошел к Орлеану, сделав большой круг вокруг Парижа. Молитвами святой Геновефы Париж был спасен».

Конечно, скептики могут объяснить уход Аттилы тем, что Лютеция-Париж был расположен на острове посреди реки Секваны (современной Сены). А это затрудняло осаду и штурм города гуннами. Впоследствии даже варяжские (норманнские) викинги - отдаленные потомки готов, поднявшиеся на сотнях кораблей-драккаров вверх по Сене, не смогли овладеть столицей королевства франков. Но готовность к борьбе, пробуждению которой в сердцах мужчин порой способствуют пламенные речи воодушевленной искренней, глубокой верой женщины (а тем более – девушки, вспомним хотя бы Орлеанскую деву Жанну д’Арк или батавскую провидицу Веледу!), да еще к борьбе с противником, не слишком сведущем в осадном искусстве (хотя и имевшем на вооружении осадную технику), при наличии у гарнизона опытных военачальников, сделала свое дело.

«Конные дьяволы» обычно не задерживались под стенами городов и крепостей, оказавших им достаточно упорное сопротивление, и, после одного или нескольких неудачных приступов шли дальше («время – деньги!»). Порой гунны блокировали город сравнительно малыми силами, надеясь взять его со временем измором. Однако опыт показал, что бдительная и решительно настроенная городская община (цивитас) была вполне способна выдержать блокаду. В этом нас убеждает пример маленького города Азима (Асима), расположенного близ впадения одноименной реки (именуемой ныне Озма) в Дануб. Гунны Аттилы не только безуспешно штурмовали и осаждали этот город на протяжении 441-442 гг., но и понесли, вследствие частых и успещных вылазок азимцев, столь тяжелые потери, что были вынуждены снять осаду. Воистину, Азим стал для гуннов Аттилы таким же «злым городом», как ранее италийский Казилин - для карфагенского полководца Ганнибала, а впоследствии русский Козельск – для монголо-татар хана Батыя-Бату...

Как бы то ни было, Лютеция осталась невредимой. Гунны пошли дальше по хорошим римским столбовым дорогам. Неуклонно приближаясь к основанному на территории Западной империи, с согласия равеннского двора, автономному вестготскому царству. А точнее говоря – к его самому северному городу – Генабуму или Аврелиану, на реке Лигере (нынешнему Орлеану на Луаре). Впрочем, согласно «Гетике», Аврелианом владели не вестготы, а союзный им царь поселившехся в той части римской Галлии аланов Сангибан. Намеревавшийся из страха перед гуннами передать город Аттиле (хотя вообще-то аврелианские аланы были римскими «федератами»). Чего, однако не допустили гот Торисмуд (Торисмунд, Торисмонд) и римлянин Аэций. Опять «темна вода во облацех»…

Следующим галло-римским городом после Дурокортора был Каталаун (Дурокаталаун), переполненный беженцами. Повсюду бродили стада, брошенные пастухами. Виллы и хижины стояли пустыми, с потухшими очагами. Монастыри остались без монахов. Храмы - без священников и причта. Одним убежищем для местных стал Каталаун, другим – крепость Монс Арматум (лат. «Вооруженная гора», впоследствии - Мон Армэ, ныне - Мон-Эме). Гунны не замедлили осадить крепость и взять ее приступом после короткого, хотя и ожесточенного боя. Сотни галло-римлян были убиты, тысячи взяты в плен. Следовательно, гунны все еще продвигались по галльской земле почти беспрепятственно. Об их главных военных противниках – римлянах Аэция, вестготах, меровингских франках – не было пока что ни слуху, ни духу.

Сопротивление «кентаврам» оказывали лишь самые отчаянные местные жители. Ощущая на своих лицах дыхание смерти, они решились-таки продать как можно дороже свою жизнь, которая, в любом случае, вдолжна была закончиться через пару мгновений. «Мементо мори», гласит крылатое латинское изречение, «помни час смертный»…

Каталаун отделался сравнительно дешево. Возможно, мирный характер городка подчеркивался, в глазах гуннов, его близким соседством с крепостью, Кроме того, город имел красноречивого заступника в лице епископа Альпина, ученика святого Лупа Трикассийского (Труаского), Кроме редкостного дара красноречия, Альпин славился искусством заклинать злых духов. А произнесенные им проклятия считались особенно действенными. По провинции ходили слухи о его сверхъестественных способностях. Вне всякого сомнения, недоверчивому и подозрительному царю гуннов Аттиле (тем более суеверному, что ему была неведома истинная вера!) приходилось слышать о молодом галло-римском духовном сановнике.

Как бы то ни было, епископу Альпину удалось, в ходе переговоров с Аттилой за стенами города, убедить царя гуннов в том, что Каталаун, занятый гуннским гарнизоном, но не превращенный в груду дымящихся руин, может оказаться завоевателю даже полезным. Возможно, Альпин показал «Бичу Божию» древнее земляное укрепление, ныне именуемое «лагерем Аттилы» (Camp d’Attila) и постоянно посещаемое туристами. Гуннский царь, конечно, сразу оценил полезный совет, данный ему благочестивым каталаунским колдуном. И решил превратить это место в склад захваченной им в Галлии добычи. Там же гунны могли размещать своих раненых и больных. А также превратить укрепление в своего рода тыловой рубеж. На случай, если вдруг вестготы вдруг решатся выйти против гуннов в чисто поле. В то, что ему, возможно, придется сражаться еще и с войсками Аэция, «Бич Божий», кажется, всерьез уже не верил. В конце концов, «последний римлянин» мог преградить путь гуннам еще раньше, например, на Ликке (современной реке Лех, несущей свои воды по Баварии и Австрии), или же на Рене. Если бы он этого хотел.

Но и Альпин решил воспользоваться благоприятным моментом. Опытный бесогон, он не побоялся заключить «пакт с дьяволом», предложив Аттиле примерно следующее:
Мы, граждане Каталауна, будем охранять твой лагерь, царь, женщин, раненых и добычу. Ты же, царь-батюшка, выдай нам пленных, захваченных тобой при штурме крепости Монс Арматум, жен и дочерей наших крестьян-колонов, томящихся в обозе твоих храбрых воинов, подвергающих их, горемычных, всяческим притеснениям.

Это требование было трудно исполнимым даже для такого всевластного деспота, привыкшего к беспрекословному повиновению, как гуннский царь Аттила. Ибо так же как для галло-римлян все гунны были, надо думать, на одно лицо, так же для гуннов все галло-римские крестьянки были тоже на одно лицо. Особенно если с них совлекли последние лохмотья или одели их в ту же одежду, в которую одеты гуннские «обозные феи» (по выражению участника аналогичной эпопеи - конармейца И.Э. Бабеля). Воины возроптали, не желая отдавать римскому колдуну свою законную добычу - пленниц. Аттила уже был готов склониться перед волей войска, уготовав Альпину судьбу епископа Никасия… Как вдруг всех владельцев пленниц и пленников, захваченных в крепости, стали терзать ужасные судороги и боли в животе. Видимо, в гуннском войске началась поносная болезнь - дизентерия. А может быть – желудочный или кишечный грипп. Или пищевое отравление. Но гунны решили, что эту хворь наслал на них каталаунский чародей Альпин. Он ведь был на короткой ноге со злыми духами! Кто же этого не знал! И на следующий день в город на реке Матроне-Матерне (так римляне именовали Марну) стали, одна за другой, возвращаться девушки и женщины, захваченные гуннами в плен при взятии крености. Отпущенные теперь «видимыми бесами» на волю. Ничего не понимающие и не верящие в то, что спасены.

Гунны переправились через Матрону сразу в нескольких местах и двинулись дальше на юг. Некоторым городам, как, например, Трикассии, повезло. Ибо мудрый епископ Луп, несмотря на то, что ему было уже под 70, не уступал в мужестве своему ученику Альпину, и скоро вступил в особо доверительные отношения с Аттилой. Или же, наоборот, это сделал сам Аттила, изменивший, с того памятного дня у врат Дурокортора, свое отношение к римским духовным пастырям, и убедившийся, что они в смерти – сильнее, чем в жизни?

Дальнейший путь гуннов лежал через Агединк (нынешний Санс) в Аврелиан. Со дня взятия Диводура 7 апреля гунны прошли с боями более 500 км, предавая все огню, мечу и разграблению, захватывая города, располагаясь станом здесь и там, штурмуя крепости, переправляясь через реки. Их войско насчитывало, по самым скромным подсчетам, около 100 000 бойцов. Быстрее всех продвигались входившие в него чисто гуннские контингенты (преимущественно конные). В то время как германские союзники Аттилы (главным образом, пехота; лишь у веками находившихся под сильным влиянием конно-воинской культуры ираноязычных по преимуществу степных народов, готов была сильная конница, у прочих же германцев конными были лишь царские дружины) продвигались медленнее. Еще медленнее продвигались становившийся, по мере продвижения, все более громадным и неповоротливым обоз с награбленным добром и осадные машины. Надо думать, за войском гнали также отбитый у местного населения скот. А, может быть, и птицу. Войску много всего надо, а народу-войску – тем более…

Если гунны, с учетом всех этих факторов, проходили в день по 10 км, а отдыхали, в общей сложности, 14 дней, значит, одни двигались, в среднем, со скоростью современного пешего туриста. И все-таки гуннам потребовалось на все-про все больше двух месяцев. Ибо лишь в июле месяце они подступили к Аврелиану. И начали осаду города на Лигере, дождавшись подхода тяжелой осадной техники, влекомой упряжками быков или волов, о чем повествовал Григорий Турский:

«… вождь гуннов Аттила опустошил (…) много галльских городов. Осадил он и Орлеан, пытаясь захватить его с помощью мощных таранов. А в то время в упомянутом городе епископом был блаженнейший Анниан, человек замечательного ума и похвальной святости, о чудесных деяниях которого мы достоверно знаем. Когда осажденные громко вопрошали своего епископа, что им делать, тот, уповая на бога, уговаривал всех пасть ниц и с молитвой и слезами молить господа о помощи, которую он всегда оказывает в нужде» («История франков»).

Опытный проповедник, в совершенстве овладевший искусством держать внимающую ему паству во все большем напряжении, епископ повествует, как граждане Аврелиана трижды взывали к Господу и трижды восходили на городские стены посмотреть, не подходит ли помощь. И лишь, когда все уже почти отчаялись в спасении, то, по велению своего дряхлого епископа «посмотрели со стены в третий раз и увидели, что вдали поднимается от земли как бы небольшое облако. Когда они сообщили о том епископу, он им сказал: «Это помощь господня». Между тем стены уже дрожали под ударами таранов и вот-вот готовы были рухнуть. Но тут к городу подошли со своими войсками Аэций и король готов Теодор (вестготский царь Теодерих, Теодорих, Теодорид – В.А.) со своим сыном Торисмодом (Торисмундом – В.А.) и, потеснив врага, отогнали его. После того как заступничеством блаженного предстателя город был таким образом освобожден, они обратили в бегство Аттилу, который, дойдя до Мавриакской равнины (лат. «кампус Мавриакус» - В.А.), приготовился к сражению. Когда его преследователи (римляне и готы – В.А.) узнали об этом, они начали усиленно готовиться к сражению с ним» («История франков»).

Вот как было дело, согласно Григорию Турскому. Древнее житие святого Анниана, вероятно, имевшееся в библиотеке автора «Десяти книг истории», до нас – увы! – не дошло. Слишком часто Франкское, а затем – и Французское королевство (между прочим, все французские короли, вплоть до свергнутого в 1848 г. Луи-Филиппа Орлеанского, именовались официально «королями франков», «рекс франкорум») становилось морем огня, слез и крови и после гуннов с Меровингами…

Описывало борьбу за Аврелиан-Орлеан и немало других авторов поздней Античности. Средневековья, Нового и Новейшего Времени. Ведь этот город на Лигере-Луаре всегда не только занимал ключевую позицию, но и имел важнейшее значение для Франции. В чем нас не раз убеждала история. Вспомним ту же святую деву Жанну, переломившую именно под Орлеаном в пользу французов ход Столетней войны. Аврелиан был пограничным городом т.н. Аквитанского (Толосского) царства вестготов на территории римской Галлии. Городом, вроде бы, с согласия царя толосских готов Теодориха, управлял аланский царь (или князь) Сангибан. Для осуществления дальнейших завоеваний в Галлии необходимо было овладеть мостами через Лигер в районе Аврелиана. Да и сам Аврелиан был залогом успеха для всех, кто замыслил напасть на аквитанских вестготов.

Чтобы узнать о разыгравшихся в последующие недели ожесточенных боях между реками Лигером и Матроной, мы с Вами, уважаемый читатель, снова обратимся к «Гетике» восточно-римского гото-алана Иордана. Опиравшегося, как уже упоминалось выше, на утраченную «Историю готов» своего предшественника римлянина Кассиодора.

Флавий Магн Аврелий Кассиодор, сын западно-римского посланника при гуннском дворе, достиг больших высот, став в 507 г. квестором, в 514 г. – консулом, сенатором, и сделавшись, наконец, тайным секретарем и советником остготского царя Италии Теодориха Великого - убийцы гунна (или полугунна) Одоакра. Всю свою оставшуюся жизнь Кассиодор стремился примирить остготов с западными римлянами. Поэтому труд Кассиодора обладал наилучшими предпосылками, по сравнению с каким-либо иным историческим трудом (за исключением «Готской истории» очевидца событий Приска Панийского), для написания Иорданом, на его основе, своего собственного труда - уже известной нам «Гетики» (De origine actibusque Getarum).

Правда, латынь Иордана сильно уступала латыни природного римлянина Кассиодора. Но не это главное. Куда большее значение, с точки зрения исторической достоверности, имеет нечто иное. А именно – склонность Иордана к приукрашиванию действительности. И к вплетению в ткань исторических событий различных легенд. Черты, становившиеся все более характерными всех монастырских писателей Запада. Ведь Иордан писал «Гетику», уже оставив службу царьградскому императору и став монахом, в монастырский период своей жизни. Тем не менее, нам следует лишь радоваться тому, что до нас дошла его «Гетика». Ибо, как раз в силу того, что ее писатель («списатель») не обладал выдающимся литературным талантом, будучи ревностным компилятором, скомпилированным им достоверным сведениям можно смело доверять. Но именно поэтому мы при всем не желании не сможем найти в «Гетике» ответ на главный вопрос. Почему римляне так долго выжидали, прежде чем решились оказать гуннам активное сопротивление? И почему вся римская Северная Галлия, основная часть провинции с обширными сельскохозяйственными угодьями, была без боя отдана гуннам – и кем? «Магистром милитум» всех войск Западной Римской империи! О котором Дж.М. Уоллес-Хедрилл писал, между прочим, в своем труде «Варварский запад. Раннее Средневековье»:

«Что касается римских чиновников, то на Западе не было никого более влиятельного, нежели патриций Аэций, фактический правитель Италии и Галлии. Его задача заключалась в том, чтобы защитить Галлию от полного поглощения варварами: опасность грозила ей отовсюду. Со временем он сумел этого добиться путем стравливания вождя с вождем и племени с племенем. Однако создается впечатление, что его мотивом при этом не была та благородная лояльность по отношению к Империи, которая, по-видимому, была присуща его современникам (однажды он сознательно сдал варварам одну из провинций Империи)».

Однако давайте зададимся вопросом, где, собственно говоря, проходила граница Европы в середине V в.? В какие глубины каких областей считал для себя допустимым отходить Флавий Аэций перед угрозой накатывающегося вверх по Данубу неудержимого гуннского вала, сминавшего и сносившего все на своем пути? Ведь между Базилеей и Белгикой, между Восего и Ардвеннским лесом хватало горных районов, где даже с незначительными силами, поднятыми по тревоге, можно было сдержать превосходящие силы противника. Что и доказали алеманны. Но именно это доказательство заставляет нас задаться вопросом, почему не сработала западно-римская система мероприятий по приведению вооруженных сил в состояние повышенной боевой готовности. Вспомним, как быстро отреагировал тот же самый Аэций на сравнительно небольшую, для римлян, угрозу, исходившую от попытки возмущения бургундов! Она были мгновенно подавлена, задушена в зародыше, затоптана, как тлеющий костер. А вот продвижению Аттилы «последний римлянин» нисколько не препятствовал. Может быть, тщетно надеясь, как многие римляне до и после него, что где-нибудь в Галлии все эти варвары передерутся и перережут друг друга. Дав тем самым Риму шанс опять стать чем, чем он когда-то был…

Если у Аэция действительно был такой план, он обладал истинно дьявольским коварством, и ему, в-общем, удалось претворить этот план в жизнь. В оправдание кажущейся медлительности и нерешительности Аэция можно сказать следующее. Опираясь только на римлян (т.е., по Иордану - франков, сарматов, арморициан, литицианы, бургундионов, саксонов, рипариолов, брионов - бывших римских воинов, находившихся в момент нашествия Аттилы уже в числе вспомогательных войск, и многих других, как из Кельтики, так и из Германии), главнокомандующий армией «гесперийской» (западной) половины Римской империи был бы слишком слаб для того, чтобы встретиться с Аттилой в полевом сражении один на один. Аэцию необходимо было привлечь на свою сторону вестготов, если он хотел вступить в «битву народов» с силами, сравнимыми по численности с гуннскими. Поэтому он счел наиболее разумным встретить гуннов где-нибудь в Галлии. В качестве более-менее равного гуннам по силе противника. На берегах Рена римляне – одни, без союзников - были бы уничтожены гуннами наверняка.

Вне всякого сомнения, Аэций и его помощники были гениями красноречия. Им удалось склонить на свою сторону вестготов. А ведь вестготы ненавидели Аэция, десятилетиями воевавшего с ними и даже натравливавшего на них гуннов. Тем более ненавидели Аэция бургунды. Ведь именно Аэций отдал их народ гуннам на растерзание. Как отдавали христиан на растерзанье хищным зверям в римских амфитеатрах до победы христианства над язычеством. И лишь когда стало ясно, куда и зачем идут гунны, когда они подступили к Аврелиану на Лигере, вестготы поняли, что гуннская опасность грозит и им самим, а не одним только римлянам. Что же до Меровеха (Меровея), молодого князя салических франков, то ему не терпелось сразиться с Гундебавдом (Гундобадом), предводителем франков рипуарских, составлявших часть «Великой Армии» Аттилы.

Так сложилось ядро противогуннской обороны: 1) вестготы во главе с Теодорихом I; 2) римские военные формирования (спешно стянутые из галльских гарнизонов и из Северной Италии), во главе с патрицием Аэцием; и 3) салические франки во главе с Меровехом, сыном умершего в 448 г. царя Хлогиона (Хлодиона). Дадим теперь слово Иордану, или, точнее, Кассиодору в пересказе Иордана. Поскольку военных дневников участников тех боевых действий (если они их вообще вели) до нас – увы! – не дошло. Итак, по Иордану, Сангибан, царь аланов, «в страхе перед будущими событиями обещает сдаться Аттиле и передать в подчинение ему галльский город Аврелиан, где он тогда стоял. Как только узнали об этом Теодорид и Аэций, тотчас же укрепляют они город, раньше чем подошел Аттила, большими земляными насыпями, стерегут подозрительного Сангибана и располагают его со всем его племенем в середине между своими вспомогательными войсками» («Гетика»).

Согласно Иордану, гуннский царь Аттила «встревоженный этим событием и не доверяя своим войскам, устрашился вступить в сражение». Что вполне понятно. Нет для армии, осаждающей вражеский город, худшей ситуации, чем попасть под удар полевой неприятельской армии, спешащей на помощь осажденным. Чтобы с успехом выйти из такого положения, надо быть гениальным полководцем. Как, в свое время, римлянин Гай Юлий Цезарь под галльской крепостью Алезией. Под Аврелианом гунны оказались между двух огней. Мало того: если верить легендам, они уже ворвались в город и вели уличные бои с его защитниками (не забывая при этом грабить). И тут на выручку аврелианскому гарнизону пришло объединенное войско вестготов и римлян Аэция. Естественно, гунны были захвачены врасплох и не смогли оказать эффективного сопротивления. Впрочем, любое другое позднеантичное или средневековое войско повело бы себя на их месте не лучше. Потому что добыча для тогдашних воинов имела неизмеримо большее значение, чем для современных солдат. Из-за награбленной добычи арабы-мусульмане проиграли в 732 г. франкскому майордому Карлу Мартеллу битву при Пиктавии (нынешнем Пуатье). В 1689 г. 200 000 турок-османов, осаждавших Вену, потерпели поражение от пришедших на помощь столице Австрии 75 000 немцев, поляков и казаков (отдаленных потомков причерноморских готов), потому что осаждающие не желали расставаться со своей добычей и обозом. В силу аналогичных причин Аэций, используя фактор внезапности, одержал верх над гуннами под Аврелианом. Нам даже неизвестно, успели ли принять участие в разгроме гуннских войск вестготы. Или же они были только на подходе. Следует также заметить, что разгром гуннов не был полным. Ведь в осаде Аврелиана была задействована только часть «Великой Армии» Аттилы. Т.е. это был быстрый укус в холку хищной бестии – не более (но и не менее) того. Правда, Аттила теперь не мог форсировать Лигер-Луару. Поскольку в этом случае он бы отрезал себе пути отхода. Однако у него в арсенале оставалось несколько иных вариантов дальнейших действий:

1) отступать, ведя оборонительные бои;

2) бежать, не принимая боя;

3) дать неприятелю полевое сражение всеми наличными силами - и тем решить исход войны.

Из перечисленных выше трех вариантов Аттила выбрал третий, самый рискованный. Причем по двум причинам.

Продолжение следует

Поделиться в соцсетях
Оценить

ПОДДЕРЖИТЕ РУССКИЙ ПРОЕКТ

Последние комментарии
Загрузка...
Популярные статьи
Наши друзья
Наверх