Русское дворянство и современная постреволюционная элита Русского мира в судьбоносный исторический момент: религиозно-духовный взгляд. Часть четвертая

Экзамен Петра. (Петр лично экзаменует дворян, вернувшихся из Европы после обучения). Художник Юрий Кушевский. 2005 г.

Часть 4. Русское дворянство в традиционном сословном строе и петровское сотрясение оснований

С самого начала определим подлинную сущность понятия дворянства, которое в сознании многих (не без наследия многолетней коммунистической пропаганды) сливается с понятиями «привилегированного класса» и помещиков. Отметим сразу, что также очернённое в восприятии понятие помещика (поместного землевладельца) как раз-таки указывает на исконно русский путь определения места высшего сословия: как признавал ещё крупный американский правительственный советолог-русофоб Ричард Пайпс, если вектор развития землевладения на Западе шёл в направлении аллодного феодализма или безусловного вотчинного землевладения и привилегированности (который стал основой и для капитализма), то принявшая Православие Русь, напротив, двигалась, направляясь волей монархов, от вотчинного землевладения к обусловленному поместному, полностью превращая аристократию в служилое сословие.

Собственно, понятие дворянина (который лишь в определённую эпоху привязывался к земле как помещик) означает принадлежность ко двору государя в качестве служителя его и общегосударственного дела – в отличие от европейских аналогов (noble, Adlige), означающих знатность происхождения. Фамилии романо-германской шляхты (от старогерм. Slacht – род) радикально отличали их от простолюдинов, в то время как на Руси они были общие (царский род Романовых произошёл от боярина Андрея Кобылы и его сына Фёдора Кошки): главным у всего русского народа было святое имя. В этом плане внесословная опричнина Ивана Грозного или введение Петром I всеобщей возможности и порядка приобретения дворянства выходцем из любого иного сословия было для России достаточно органичным. Однако именно петровские западнические реформы и открыли путь к будущим потрясениям и катастрофе: как сугубо для дворянства, так и для всей России.

До Петра I русское дворянское сословие своё становление проходило под самодержавной волей государей и духовно-идейным руководством наиболее выдающегося духовенства, с полной поддержкой всех сословий русского народа – в том числе через проведение земских соборов, которые предварялись или даже объединялись с церковными. Это был идеал симфонии властей и сословий, общественно-политического устройства жизни на земле вообще. Несомненно, греховная человеческая природа себя проявляла и в дворянстве (как и в священстве, монашестве) – происходили рецидивы удельщины, постыдные проявления местничества и споров о родовитости, западнические увлечения и предательства (вплоть до распространения ереси жидовствующих). Однако таковые получали непременное осуждение Церкви, государей и самих добросовестных дворян (в том числе думных бояр), коих тогда было в изобилии, – и их совместным радением преодолевались. Знаменитые введения Иваном Грозным временных режимов опричнины (для «перебора земли русской») в проблемных областях происходили не карательным диктатом над несчастной местной знатью, а зачастую по приглашению самой местной знати.

Дворянство создавалось как военно-управленческое сословие, получавшее право на землевладение на условиях пожизненного и наследственного несения государевой службы: вся военная и исправительная служба была на дворянстве, а верховным землевладельцем от лица народа – государь как хозяин русской земли. Крестьяне были тягловым сословием, где само тягло было справедливым – оправданным и согласным в общем восприятии, умеренным в объёме. Крепостничество в той или иной мере было изначально и подразумевало не сковывающее ущемление и унижение крестьян, но встраивание их замкнутого патриархального быта в общегосударственный строй с его задачами освоения земли, налогообложения, равномерного расселения и содержания дворянства, а также обратного закрепления земли за самими крестьянами, оберегающего их от злоупотреблений (по типу бесчеловечного английского огораживания).

Дворяне жили с крестьянами (как и горожанами) единой православной верой, единым русским языком и единой русской православной культурой. Дворяне проживали с крестьянами одним укладом, а нередко и в одной усадьбе, – по сути, как старшие братья. Дворяне были не просто поголовно верующими, но преимущественно религиозными людьми, прекрасно отдающими себе отчёт в том, что, обладая более удобными условиями быта, образованностью, определённой властью над крестьянами в течение краткого отрезка временной жизни, они за распоряжение этим (как и купцы – своим богатством), а также за государеву службу, понесут сугубую ответственность, которая предопределит их вечную участь. Дворяне вместе с крестьянами стояли рядом на службе в одних храмах, исповедовались у одних священников, причащались из одних потиров, часто уходили в монастырь (особенно на склоне лет), где лишались всяческих преимуществ перед прочими насельниками, включая простолюдинов. Праздность и гедонизм среди дворян почитались за тяжкие грехи, а потому энергия этого свободного от материальных проблем сословия направлялась преимущественно на государственное, народное и культурное созидание. Постоянными войнами в дворянстве укреплялась жертвенность духа, а справедливым характером войн – его благородство. Постоянное нахождение у порога смерти и вечности вкупе с христианской верой делало русское дворянство подлинным слугой Бога и Отечества.

Для сравнения в это же самое время Западная Русь явила собою антагонистический пример того, куда может скатиться русская православная знать в условиях политического господства чужаков с Запада и ложной веры. После заключения главным злодеем русской истории литовским князем Ягайло Кревской унии (с отречением от православной веры) началась трагическая для Русского мира история окатоличивания и ополячивания западных русичей, в которых главным орудием был процесс янычаризации западнорусской аристократии. История этого процесса, завершившегося полной победой врагов Руси (эпитафией к которой стал «Фринос или плач Восточной Церкви» Мелетия Смотрицкого), тем не менее, включила в себя и множественные примеры подвигов со стороны западнорусских аристократов и целых их родов, наиболее стойким из которых пришлось покинуть родные земли и перебраться на русский восток в Московское княжество.

Суть процесса янычаризации западнорусской знати состоял в умелом тонком её уничтожении как силой, так и хитростью – соблазнением временными земными благами: землями, привилегиями, придворным статусом, почестями. Западнорусских иуд откалывали и поглощали по частям: вначале самых подлых – тех, кто стал поляком и католиком за одни лишь выгоды и привилегии, полученные новообразованным сословием шляхты Великого княжества Литовского по итогам Кревской и Городельской уний. Затем уже последовали те, кто рисковал лишиться земель и самой сословной принадлежности после аннексии Польшей Западной Руси по итогам Люблинской унии. Немалая же часть западнорусской знати умышленно подставлялась литовской верхушкой под удары и смерть в воинах польско-литовского альянса (в частности, на Грюнвальдском поле) или выдавливалась из страны.

Однако общий грех западнорусской знати заключался в том, что в целом она на протяжении нескольких веков спокойно терпела власть над русской землёй иноверных и инородных князей с их окружением, а главное – продвижение ими католицизма и западной католическо-ренессансной культуры на исконные русские православные (уже более полутысячелетия) земли, не желая лишаться комфорта и выступать объединённым фронтом за освобождение, в том числе усердным получением образования и собственной просветительской деятельностью в других западнорусских сословиях, тесно сплачиваясь с ними (особенно городскими православными братствами). Могла и должна была она солидаризироваться с братской восточнорусской знатью, однако немалая её часть к своему позору не проявляла особо рвения как раз по причине нежелания менять свой вольный шляхетский статус на служилый характер московского дворянства (здесь духовные истоки украинства). Подвиги сопротивления, повторимся, были (яркий образ явили собой личность князя Константина Острожского и освободительная война Западной Руси 1432-1438 гг. с созданием Великого княжества Русского), – однако их было явно недостаточно.

Отдельное следует сказать и о грехе западнорусского духовного сословия: таковое не смогло должным образом духовно и идейно просветить западнорусский народ и сугубо западнорусское боярство, настроив его на священный подвиг в возвышении над обустройством земного благополучия: история западнорусской Церкви пестрит сведениями о материальных приоритетах попечения всё более значительной части архиерейства и священства, при которых процветала и симония (святокупство). В XVI веке дело дошло до того, что от архиереев и близкого к ним круга священства Православие довелось защищать городским мирянам, объединявшимся в знаменитые братства – государства в государстве. Для борьбы с ними элита Речи Посполитой активно использовала заселение западнорусских городов инородцами и особенно польскими и европейскими евреями-ашкеназами, что в будущем сыграло ещё одну трагическую роль в общерусской истории. Оставшийся же совсем без высшего сословия народ Белой Руси был обречён на мученичество и медленный этноцид, которые и переживал в XVII-XVIII веках польско-шляхетской демократии при направляющем участии Римского Костёла.

Однако трагедия западнорусского дворянства, явившая последствия отступления высшего сословия от своего призвания, духовно (своей мотивацией) оказавшегося ниже последней черни (хотя прозападная белорусская историография неизменно стремится создать из этих коллаборационистов образ героев, сделавших «мудрый европейский выбор»), отнюдь не ограничивает собою его «вклад» в историю. Вместе с польской ополяченная западнорусская шляхта подала восточнорусской аристократии дурной соблазнительный пример ложного, нехристианского сословного положения, предопределившего будущий распад русского народа и классовую войну с уничтожением самого дворянства.

Католическая шляхта Речи Посполитой была полным антагонистом православного дворянства Русского царства. Начав также как военное сословие, она всё больше двигалась к статусу не просто привилегированного класса, но коллективного монарха и безотчётного владельца не только земель, но и остального населения своего государства. Шляхта, подзуживаемая религией католицизма и клиром самого католического Костёла (который сам был сугубо шляхетского происхождения в отличие от духовенства Православной Церкви), добивалась всё больших привилегий, достигнув максимума по итогам XVI «золотого века» шляхетских вольностей. При этом статус короля постоянно уменьшался, а после пресечения русско-литовской династии Ягеллонов король Речи Посполитой стал выборным и, по сути, превратился на феодальный манер в первого шляхтича среди равных, слугой шляхты. Само польское государство ещё до Люблинской унии стало называться республикой (Речью Посполитой), при этом она была республикой (или демократией) одной лишь шляхты, которая вскоре вообще сменила идентичность со славянской на сарматскую и превратилась в элитарную касту с признаками секты.

Эта смена завершила собою полный отрыв шляхты от тяглового народа, закрепостившей его в поистине рабский статус (и это на пике европейской либерализации и гуманизма!). На западнорусских землях такое закрепощение было закреплено в Статуте ВКЛ, которые те же «национально-ориентированные» историки Беларуси стремятся выдать за славу отечественного правосознания. Сама шляхта всё более склонялась к праздной и роскошествующей жизни, смотрела на крестьянство (и даже мещанство) как на скот, презирала всякую хозяйственную деятельность (экономика Речи Посполитой неизменно носила характер сырьевого придатка Европы), погружалась в постоянные междоусобные войны не только за земли, но и за честь легендарного «шляхетского гонора». В целом, в это время на западнорусских землях установился целиком языческий по духу общественный строй.

Дьявольский соблазн шляхетства не раз уязвлял часть восточного русского дворянства. Именно с ним была связана необходимость опричнины Ивана Грозного, от него произошла и Смута с её Семибоярщиной и компрадорством. При этом, снова отметим, все эти злоупотребления не носили всеобщего характера и никогда не ставили под сомнение саму безусловную необходимость и значимость высшего дворянского сословия.

Потрясение оснований русского государственного и общественного строя произошло при Петре I, чрезвычайно обольстившемся материальными успехами и мнимым величием западной протестантской цивилизации (правда, ещё на её заре). Не понимая духовных основ народной жизни и государственности, он в священной триаде абсолютизировал самодержавие, как минимум, отодвинув в тень Православие и народность, а, по сути, нанёс по последним огромный удар. Пётр, захваченный самоуверенностью, критически принизил и в своей собственной жизни, и в жизни России значение духовной мудрости и наставления Церкви: в итоге, он и лишился твёрдого руководства разума, действуя под воздействием порывов своей буйной души, зачастую не осознавая последствий своих произволений. Будучи одержим грандиозным имперским проектом и его славой среди европейцев, Пётр I, не имея опоры в духовном трезвении, утратил за грёзами способность чувствовать простых людей (своих христианских подданных), сострадать им и заботиться о них, стал воспринимать их как средство, а не соработников, что далее отразилось на революционной и пагубной ломке сословного организма и уклада жизни русского народа.

Безусловно, некоторые существенные преобразования были жизненно необходимы – и особенно в отношении дворянства: для строительства имперского Третьего Рима. Во-первых, дворянству недоставало образованности: татаро-монгольское нашествие разрушило богатую систему образования и просвещения, которая формировалась на Руси в тесной связи с Византийской Империей. На выходе же из ига вся Русь и русская аристократия была расколота на две части (в двух государствах), лишена связи с ромейским источником высокой культуры, но при этом подвержена духовному воздействию иссушающей католической схоластики (проникшей глубоко в религиозные школы) со стороны Речи Посполитой, её шляхты и иезуитской системы образования. Во-вторых, в новых условиях строительства Империи и нарастания противостояния со стороны бурно развивавшегося Запада дворянство должно было перейти из достаточно тихого патриархального уклада (особенно после победного, но не довершённого окончания противостояния с Польшей) в режим имперской мобилизации.

И Пётр I с жаром взялся за решение обеих задач, – но по западным лекалам и с прозападной ориентацией. Образование дворянства было поставлено на рельсы западного секулярного «Просвещения» и отчуждено от отечественного Православия: даже духовное образование претерпело значительную перестройку на рационалистический католический манер. В образовании же светском был совершён полный разрыв с православным богословием: вначале это было не критично в силу преобладания естествознания и военного дела на этапе становления высшего образования, но вскоре вместе с западным естествознанием с Запада полилась и западная гуманитаристика с обществознанием.

Как следствие, из «петровско-екатерининского» XVIII-го века значительная часть русского дворянства вышла с глубоко вестернизированным общественно-гуманитарным мировоззрением, цивилизационным выражением которого было доминировавшее «западничество». При этом важно понимать, что дворянское западничество было большей частью (кроме масонства) наивно-мечтательным и героико-патриотичным, захваченным иллюзиями западного «Просвещения» и значительно отличалось от корыстного и подлого («буржуазного») предреволюционного, позднесоветского и современного западопоклонства. При этом консервативный русский православный патриотизм также продолжал жить в значительной части дворянства (особенно провинциального), но лишь к середине XIX века идейно оформился в охранительное интеллектуальное и общественное движение «славянофильства». В целом, к общей скорби, до крушения Империи высшее гуманитарное образование находилось в сильной зависимости от западных идей, а русская консервативная мысль не смогла в нём занять прочные позиции. Также до революции не смогло восстановить святоотеческий дух и методологию духовное образование. Вкупе это и стало главной причиной катастрофы. Та же самая болезнь сохраняется в России и Белоруссии, не говоря уже про Украину, и по сей день.

С мобилизацией дворянства на службу Империи Пётр I также заблудился. Сбрив дворянам бороды, надев немецкие платья и привив обычаи западноевропейской культуры, вырвав (а не воззвав) их из патриархального уклада молитвенного благочестия, влив в высшее сословие завезённых европейцев (в основном протестантов), царь выстроил их в колонны в строгом соответствии с Табелью о рангах, однако с целями и ориентирами для этих колонн произошёл провал: за пределами дел военных эти колонны стали скорее бесцельно бродить, «будучи изнурены и рассеяны, как овцы, не имеющие пастыря» (Мф.9:36) – царя в голове, креста в разуме. Мобилизованное дворянство Пётр I завязал лично на себя – в то время как требовалось вооружить их православной духовностью и нерушимыми высокими идеалами и целями Третьего Рима (которые глубоко понимали его предшественники на троне). Выведение Церкви в тень имперской жизни и, соответственно, расцерковление дворянского этоса в подражание тем же протестантским «учителям» – стало сущей катастрофой и трагедией русской истории.

Дмитрий Валерьевич Куницкий православный публицист, Минск