А. И. Спиридович "Великая Война и Февральская Революция 1914-1917 годов". Том первый. Главы одиннадцатая и двеннадцатая

Опубликовано 14.11.2016

Заседание Государственной Думы Российской империи

Редакция сайта "Литературно-Исторический Клуб РусичЪ" продолжает знакомить читателей нашего ресурса с трудом генерала А.И. Спиридовича, начальника царской охраны, написанного в виде дневниковых записей. У читателя есть уникальная возможность окунуться в атмосферу самого трагического периода истории государства Российского (1914-17гг) - крушения его как государства РУССКОГО, проследить хронику его падения глазами очень информированного современника, и самый немаловажный фактор, человека нашего с вами народа. Комсюково-масонские сказки мы наслушались, теперь послушаем честного русского человека. Полагаем, сей труд будет полезен для изучения не только лишь одним монархистам, но и другим людям, интересующимся реальной историей русского народа. (Материал будет печататься с определенной периодичностью). В добрый путь, уважаемый читатель! С Богом!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Июль и август 1915 г. - Настроение Императрицы Александры Феодоровны. Твердость Государя в перемене курса. - Отношение общества к новым министрам. Молебны 8 июля. - Годовщина войны, приказ Государя. - Открытие Государственной Думы. - Назначение комиссии для расследования непорядков по снабжению армии День 30-го июля, производство гардемарин. - Назначение Наследника шефом Новочеркасского казачьего военного училища - Государственная Дума в начале августа. - Доклад генерала Джунковского о Распутине и его последствия. Неблагополучие на фронте и мнение о нем Поливанова. - Паническое настроение генерала Алексеева. - Отступление. - Хаос в тылу. - Нарекания на Янушкевича и Николая Николаевича - Настроение в Государственной Думе - Слухи о регентах. Интриги против Их Величеств. - Женская вражда. - Царица борется за мужа и за Наследника. - Отношение к интригам Государя. - Решение Государя заменить собою Вел. Кн. Николая Николаевича. - Отправка Поливанова с письмом к Великому Кн. Отправка графа Шереметева с письмом к Воронцову-Дашкову. - Отношение Думы, правительства и общества к намерению Государя. - Ходатайство о непринятии командования. - Твердость Государя. - Увольнение Джунковского от должностей. Пресса и Распутин. - Ответ графа Воронцова-Дашкова - Перемены в Ставке. Заседание Совета Министров в Высочайшем присутствии 20-го августа. - В Охранном Отделении. - У информатора - Государь у Императрицы-Матери Несогласия в Совете министров. - Коллективное письмо восьми министров к Государю - Открытие Государем Особых Совещаний 22-го августа. - Отъезд Государя в Ставку. - Опала князя Орлова. - В поезде.

Императрице Александре Федоровне нездоровилось. Она очень нервничала. Она была против только что совершившейся поездки Государя в Ставку, против всего того, что сделал там Государь, против нового политического курса, против новых министров. Назначение Самарина и Щербатова доводило Царицу до слез. Верившая в Распутина, как в Бога, Царица считала с его слов, что все, что было сделано в Ставке - все от дьявола. Весь новый курс и новые назначения придуманы, чтобы повредить "старцу" и прока из них не будет.

Хорошо только то, что делается с его совета, с его благословения, чему он "прозорливец помогает", своими молитвами. Все что идет вразрез с его советами, а тем более направлено против него - обречено на неудачу.

И больная Государыня страдала, болела душою, старалась направить своего Августейшего супруга на правильный по ее мнению путь, с которого его сбили враги "друга", враги "Божьего человека", а следовательно и враги Государя и России, люди, идущие против самого Бога.

Из далекой Сибири приходили не всегда ясные телеграммы, которые были понятны только его духовным ученицам, кто верил в него, как в прозорливца. Распутин поехал в Сибирь со своим другом Варнавой, архиепископом Тобольским. Варнава прислал 20-го числа Царице такую телеграмму:

"Родная Государыня, 1-го числа в день святителя Тихона чудотворца, во время обхода кругом церкви в селе Каробийском, вдруг на небе появился крест. Был виден всем минут 15 и так, как святая церковь поет - "Крест царей, держава верных утверждение", - то и радую вас сим видением. Верую, что Господь послал это видение-знамение, дабы видимо утвердить верных своею любовью. Молюсь за всех вас".

Около больной Царицы все пожелания и предсказания старца истолковывались зоркой охранительницей его интересов А. А. Вырубовой. Она в постоянных с ним сношениях. Их интересы общие. Накануне его отъезда она впервые после своей болезни выехала из дому. Теперь все более и более оправлялась она с увеличивающей энергией начинает работать на Старца. Ей помогают и фанатичные поклонницы Старца, и те спекулянты военного времени, которые коммерчески стараются использовать его.

Но Государь был тверд в проведении нового курса, который он считал полезным для дела войны. Вслед за назначением Поливанова и Щербатова он заменил Щегловитова Александром Хвостовым, а обер-прокурора Саблера Самариным. Все эти новые назначения были приняты обществом с радостью.

Генерал Поливанов давно считался сторонником и любимцем Государственной Думы. Даже враги отдавали справедливость его уму, знаниям и работоспособности, хотя и считали его большим интриганом.

Князь Щербатов пользовался большим уважением в общественных кругах, слыл за хорошего человека. В члены Государственного Совета он был избран от Земства. О том, подходит ли он к должности министра внутренних дел, общество, конечно, не думало. Но, надо отдать ему справедливость, что он сразу же понял, что генерал Джунковский совершенно не соответствовал посту товарища министра, заведывающего полицией и сразу же стал думать, как бы ему найти почетный уход.

Александру Хвостову, который был членом Государственного Совета и сенатором, радовались, прежде всего, потому, что он заменил Щегловитова, которого недолюбливала либеральная общественность и ненавидели все евреи. Явные и тайные революционеры понимали, что Щегловитов, умный и железной воли человек, мог бы в нужный момент задушить какую угодно революцию, лишь бы ему дали во время соответствующую власть и права. Поэтому его уходу и радовались, радовались и потому, что его считали сторонником Распутина. Последнее было совершенно неверно.

Щегловитов совершенно игнорировал Старца, никаких его просьб не исполнял и тем навлек на себя даже нерасположение Царицы, как человек черствый и жестокий. Но кто-то пустил сплетню, что он распутинец и этому верили.

Но в хороших общественных кругах больше всего радовались назначению Обер-Прокурором Святейшего Синода Самарина. Александр Димитриевич Самарин, член Государственного Совета, Московский предводитель дворянства, сын известного славянофила, был образованный, дивной души, независимого образа мыслей, чисто русско-православный человек. Самарин пользовался большим уважением в Москве и уважением дворянства всей России. Считали, что он внесет новую, светлую струю в управление Церковью и сумеет парализовать попытки влияния на ее дела со стороны приверженцев Распутина. Сразу же пошли легенды, что он принял пост под условием, чтобы Распутин навсегда покинул Петербург и т. д. Никаких таких условий он не ставил, но они так отвечали желаниям общества, что легенде верили и ей безмерно радовались.

При таком хорошем общественном настроении 8 июля по всей России были отслужены торжественные молебны с крестными ходами о даровании победы, а 19 июля состоялось открытие сессии Государственной Думы. Оно явилось триумфом генерала Поливанова, выступление которого имело большой успех. В тот же день был опубликован Высочайший приказ по армии и флоту, подбодрявший войска на новые испытания, жертвы и подвиги.

27 июля были сделаны новые шаги навстречу общественности. Товарищем министра Внутренних Дел был назначен товарищ Председателя Государственной Думы князь Волконский.

Это назначение, конечно, было не деловое, а только политическое (домашнее) и удивило многих не в пользу князя Щербатова. В тот же день Поливанов заявил, в закрытом заседании Государственной Думы, о назначении по Высочайшему повелению Верховной комиссии с участием

представителей от законодательных учреждений для расследования непорядков по снабжению армии. Заявление было встречено восторженно. Поливанову устроили настоящую овацию. Это был, конечно, прежде всего, удар по Сухомлинову.

Вражда к нему со стороны Ставки, со стороны политических врагов, как Гучков и другие, была настолько велика, что не обращали внимания даже на то, что подобный шаг прежде всего наносил удар нашему престижу в глазах союзников. Что всякое преследование теперь, во время войны преждевременно и неуместно. Умные интриганы делом Мясоедова валяли Сухомлинова, а через голову последнего заносили удар по трону. Но Николай Николаевич и Поливанов были очень мстительны, а Государь не отдавал, видимо, отчета себе, как может развернуться это дело. Некоторые правые вспоминали как сдал Он, Государь, в свое время П. Н. Дурново, Владимира Трепова, Курлова. Теперь сдает Сухомлинова...

30 июля, в день рождения Наследника, Государь оказал новую милость казачеству. Наследник был назначен шефом Новочеркасского Казачьего Военного Училища. Оказано было внимание и столь любимым морякам. В этот день, утром, перед царкосельским большим дворцом Государь произвел гардемарин в офицеры. Государь обошел фронт с Наследником и сказал молодежи небольшую, но весьма прочувственную, простую задушевную речь. - "Верьте, сказал он между прочим, как бы не были тяжелы времена, которые переживает наша родина, она все же останется могучей, нераздельной и великой, какой мы привыкли ее видеть с детства".

Затем Государь поздравил гардемарин офицерами.

Август месяц начался нехорошо. 1 числа в Государственной Думе к. д. Аджемов, соц.-демократ Чхенкели и соц.-революционер Керенский произнесли резкие против правительства речи, а председатель правых, бывший Нижегородский губернатор Алексей Хвостов, говоря о немецком засилье смешал с грязью Министерство Внутренних Дел, и высмеял непригодность ушедшего Маклакова и оставшегося Джунковского. Речь этого правого депутата, как он сам говорил про себя - "человека без задерживающих центров", по резкости и по нападкам на власть была гораздо хуже речей "левых" и потому произвела на всех особенно сильное впечатление. Было в ней что-то не только демагогическое, но даже страшное для власти.

4-го числа произошло событие, коснувшееся Распутина, а потому всполошившее и его сторонников и противников.

Одним из ярких анти-распутинцев считался генерал Джунковский, про которого даже говорили, что он как-то побил Распутина, что, конечно, являлось полнейшим вздором, но когда об этом спрашивали генерала, то он в ответ только загадочно улыбался - понимай как хочешь.

Оба они, министр и его помощник, после знаменитого скандала "у Яра", в общем ничего неприятного Старцу не сделали. И вот теперь, четыре месяца спустя, 4 августа, Джунковский, воспользовавшись правом Всеподданнейшего доклада по делам полиции, сделал Государю в Царском Селе доклад о Старце, взяв за основу скандал "у Яра".

Джунковский, состоя в правительстве и в свите Государя, по существу оставался москвичом, принадлежавшим кружку Вел. Кн. Елизаветы Федоровны. Там были все его воспоминания по приятной, службе при Вел. Кн. Сергее Александровиче, по губернаторству, по его личным, общественным и сердечным симпатиям. Оставшаяся при Елизавете Федоровне его сестра Евдокия Федоровна, являлась его живою, физическою связью с Москвой.

И вот, теперь, действуя в полном идейном согласии с главными Московскими антираспутинскими кружками с одной стороны, с другой же стороны, не будучи связан с Maклаковым, который ушел, и поддавшись вновь (как в 1905 году) поднимающейся волне общественного движения, главный исток которой опять таки Москва, Джунковский решил выступить против Распутина. При Маклакове он получил право доклада Государю по делам охраны Его Величества, т. к. жандармерия (а он Командир Корпуса жандармов) охраняет Государя при Его следованиях по железным дорогам. Будучи принят 4 августа, он и сделал доклад, но только не по охране, а про Распутина.

Изложив биографию и характеристику Распутина со всеми его дамскими похождениями до скандала "У Яра" включительно, что было изложено особенно подробно, генерал выяснил, насколько Распутин вредит престижу власти, Церкви, Государю и Его семье. Все враги монархии, режима стараются использовать имя Старца в борьбе с правительством, и поведение Распутина дает им отличное и полезное оружие. Доклад продолжался долго. Окончив его генерал оставил Государю письменный доклад.

Вышедши с доклада Джунковский был очень взволнован.

Сев в автомобиль, где его ждал секретарь Л. А. Сенько-Поповский, составлявший письменный доклад, приказал ехать в Петербург. Взволнованный генерал передал, что Государь выслушал доклад очень внимательно. Он предлагал вопросы и после окончания доклада очень милостиво поблагодарил генерала, сказав, что он впервые слышит всю эту правду, что он очень рад узнать правду и просил генерала и впредь докладывать ему все про Распутина, но только, чтобы он держал это в полном секрете.

Рассказывая про доклад, Джунковский был счастлив, что ему удалось так успешно выполнить долг не только перед Их Величествами, но и перед родиной. Генерал был в таком приподнятом восторженном патриотическом настроении, что оно передавалось и захватило и Сенько-Поповского, тем более, что он много работал по составлению доклада.

В тот же день они оба выехали в Москву, где должны были быть на освящении чьей то церкви.

Устный доклад Джунковского действительно произвел на Государя большое впечатление. Государь очень рассердился и приказал дабы Распутин немедленно выехал на родину. Это повеление было передано через Вырубову. Никогда, по словам Распутина, Государь не сердился на него так сильно и долго, как сердился после того доклада Джунковского. И 5 августа Распутин выехал в Покровское.

А. А. Вырубова с сестрой привезла его на вокзал в автомобиле. Группа поклонниц проводила его. Несколько филеров Охранного Отделения, которые наблюдали за ним, выехали вместе с ним.

Некоторые думали, что на этот раз Распутину пришел конец, но напрасно. Друзья Старца дружно поднялись на его защиту. В Москву для проверки сообщенных Джунковским сведений о скандале "У Яра" был послан, неофициально, любимец царской семьи, флигель-адъютант Саблин. Туда же выехал с той же целью и пробиравшийся в доверие к Анне Александровне, Белецкий. Стали собирать справки. Уволенный Московский градоначальник Андрианов сообщил оправдывающие Старца сведения. Он переменил фронт. Все делалось тихо и секретно, по семейному.

На фронте было неблагополучно. Отступление наших войск продолжалось. Отступательное настроение Юго-Западного фронта передалось и Северо-Западному. Главнокомандующий последнего генерал Алексеев, главным советником которого являлся состоявший при нем генерал Борисов (личность довольно загадочная и неясная) все больше и больше проникался идеей отступления и в первой половине июля это его настроение настолько не соответствовало настроению подчиненных ему высших начальников, что из нескольких военных центров в Ставку были посланы полные информации о неправильности действий генерала Алексеева и о непригодности его к его роли. Великие князья Кирилл Владимирович и Андрей Владимирович, по просьбе фронтовых начальников, докладывали о том, какое паническое впечатление производят распоряжения и действия генерала Алексеева.

В Ставке царила растерянность. Николай Николаевич был величина декоративная, а не деловая. Уже в половине июля генерал Поливанов, выдвинутый на его пост Ставкой, сделал в Совете Министров доклад о той растерянности и охарактеризовал деятельность Ставки очень резко и нелестно. - "Назад, назад и назад - только и слышно оттуда", - говорил Поливанов. - "Над всем и всеми царит генерал Янушкевич...

Никакой почин не допускается... Молчать и не рассуждать - вот любимый окрик из Ставки... Печальнее всего, что правда не доходит до Его Величества... Повторяю господа: отечество в опасности", - закончил свой потрясающий доклад Поливанов.

В половине июля немцы перешли Вислу. 22 мы оставили Варшаву, а 23 Ивангород. Начались атаки Осовца. Генерал Алексеев окончательно растерялся. Его паническое настроение настолько развращающе действовало на окружающих, что у штабных офицеров возникла мысль убить генерала Алексеева ради спасения фронта. Великому Князю Андрею Владимировичу пришлось долго убеждать офицеров не делать этого, дабы не вносить еще больше беспорядка.

4 августа пала крепость Ковно. Комендант бежал. Сдача Ковно подняла слухи об измене. Ставка так сама приучила к тому, что всякую ее неудачу объясняли какой-нибудь изменой, чего на самом деле не было, что и теперь этой новой сплетне верили.

6 августа сдался Новогеоргиевск. В этот день Поливанов заявил в Совете министров: - "Военные условия ухудшились и усложнились. В слагающейся обстановке на фронте и в армейских тылах можно каждую минуту ждать непоправимой катастрофы. Армия уже не отступает, а попросту бежит. Ставка окончательно потеряла голову..."

10 августа пал Осовец. Эвакуируют Брест-Литовск. Ставка Верховного Главнокомандующего перешла из Барановичей в Могилев. При отступлении срывается с мест мирное население и гонится внутрь страны.

Отовсюду, с Запада на Восток, идет насильственная эвакуация еврейского населения, которое заподозрено в массовом шпионаже на немцев. Все эти русские и еврейские беженцы, как саранча двигаются на восток, неся с собою панику, горе, нищету и болезни. Благодаря отступлению театр военных действий, как таковой, увеличивается и автоматически переходит под власть военных. Новая власть не успевает организоваться, всюду беспорядок, хаос. Имя генерала Янушкевича на устах у всех, его ругают все - и статские, и военные, а еврейское население его просто проклинает. Популярность Вел. Кн. Николая Николаевича падала с каждым днем.

В Петербурге и в правительственных кругах винили во всем Янушкевича, которого больше всех валил теперь своими потрясающими докладами генерал Поливанов, которому верила вся общественность. Его называли даже, как желательного премьера на место Горемыкина.

Тяжелое положение усугублялось поведением Государственной Думы, которая вместо того, чтобы помогать правительству, играла в оппозицию и сеяла смуту, стремясь к расширению своих прав. Дума хотела добиться ответственного министерства, что прикрывалось пока фразами о правительстве "пользующемся доверием страны". Из Думы муссировались слухи, что Царица хочет сепаратного мира. Говорили о желательности регенства Вел. Кн. Михаила Александровича.

Слухами этими очень растравляли и без того подозрительную и мало кому доверявшую Царицу. Царице передавали, что главная интрига против Их Величеств ведется в Киеве, где над ней работают Великие Княгини сестры - черногорки. Они мечтают видеть на престоле Вел. Кн. Николая Николаевича. Одна из весьма пожилых почтенных , придворных дам, игравшая когда-то роль при дворе, была принята Вел. Кн. Милицей Николаевной. Последняя так резко выражалась о Царице, что почтенная дама заметила, что она не может продолжать разговора если Великая Княгиня не прекратит своих резкостей. Конечно, все это женскими путями доходило до Царицы.

Великие Княгини сестры-черногорки, когда то подруги Царицы и поклонницы Распутина, теперь ненавидели Царицу и она отвечала им тем же. Сестры добивались возвышения Николая Николаевича. Царица со всем жаром любви к мужу и сыну защищала их и их права. И она толкала Государя на защиту их. Она раскрывала интриги и настаивала на принятии против них мер.

Нервно больная, религиозная до болезненности, она в этой борьбе видела борьбу добра со злом и в этой борьбе она опиралась на Бога, на молитву, на того, в чьи молитвы она верила - на Старца.

Старец же, которому Вел. Кн. Анастасия и Милица Николаевны когда то кланялись до земли и целовали руку, которого они когда-то рекламировали, а еще не так давно защищали от полиции - мстил им. Мстил им с той же горячностью, с какой они теперь вредили ему за то, что он не оправдал их надежд и променял их на Вырубову, которую они же познакомили с ним. Да и его то, Старца никто иной, как они, продвинули к Их Величествам.

Государь знал обо всех этих замыслах, но, видимо, не верил им. Безусловно, не верил он в то, что Николай Николаевич принимает в этом личное участие, хотя Маклаков, будучи министром, докладывал ему о секретных сношениях Великого Князя с Гучковым; перед самым своим уходом доложил о перехваченном письме Гучкова к Великому Князю, письме, которое очень компрометировало их обоих и о котором в то время много говорилось в свите.

Знал Государь и обо всех забеганиях в Ставку некоторых министров, о вмешательстве Ставки в дела внутреннего правления, знал как все больше и больше зазнавался в сношениях с министрами Янушкевич и понимал, что все это не могло делаться без ведома Великого Князя.

Выше уже говорилось, как относился Государь к странной дружбе Великого Князя и князя Орлова. В результате доверие Государя к Великому Князю пошатнулось. К Орлову оно совсем пропало. Был заподозрен полковник Дрентельн (когда-то очень друживший с А. А. Вырубовой). С ними связывали Джунковского.

Но, пока дело касалось лично Государя, как монарха, пока дело шло о личных против Него интригах, Государь большой фаталист и человек искренно веривший в верность Армии и ее начальников, не выражал намерения принимать какие либо предупредительные меры. Но, когда разраставшаяся катастрофа на фронте стала угрожать чести и целости России, Государь вышел из своей казавшейся пассивности.

Отлично осведомленный обо всем, что делалось в Ставке, в армиях, в тылу, хотя правду часто старались скрыть от него, болея, как никто за неудачи последних месяцев, Государь после падения Ковно решил сменить Верховного Главнокомандующего и стать во главе Армии.

Оставлять Великого Князя с его помощниками на их постах было невозможно. Заменить его каким либо, хотя бы и самым способным генералом нельзя было без ущерба его достоинству члена Императорского Дома. Выход был один - Верховное Главнокомандование должен был принять на себя сам Государь. И в сознании всей великой ответственности предпринимаемого шага, в сознании лежащего на нем долга перед Родиной, ради спасения чести России, ради спасения ее - самой, Государь решился на этот шаг в критическую минуту войны.

Решение было задумано, зрело продумано и принято Государем по собственному побуждению. Принимая его Государь исходил из религиозного сознания долга перед Родиной, долга монарха - ее первого слуги и защитника.

В своем решении Государь находил опору в Царице Александре Федоровне. И если Государь смотрел на предстоящий шаг с точки зрения интересов России и войны, то Государыня видела в нем также и предупреждение государственного переворота, задуманного против Ее Августейшего супруга, против ее любимого сына.

8 августа Военный министр Поливанов выехал по повелению Государя в Могилев, куда была переведена Ставка Верховного Главнокомандующего с письмом от Его Величества к Великому Князю.

В своем письме, с которым Государь ознакомил Поливанова, Его Величество сообщал, что переживаемый на фронте момент настолько тревожен, положение настолько плохо, что Государь считает своим долгом стать во главе армии. Что он берет себе начальником генерала Алексеева. Великому Князю предлагалось быть Наместником Кавказа, вместо увольняемого по болезни графа Воронцова-Дашкова, причем в качестве помощника по военной части, ему предлагается генерал Янушкевич. Предлагается взять на Кавказ и князя Орлова.

9 августа вечером Поливанов вручил письмо Великому Князю, которому доложил предварительно о принятом Государем решении. Великий Князь перекрестился широким крестом и старался казаться спокойным и довольным. 10-го Поливанов передал генералу Алексееву, в Волочиске, повеление Его Величества и днем 11 вернулся в Царское Село.

В тот же день Государь принял генерала и выслушав доклад о поездке, горячо благодарил его и трижды поцеловал.

В тот же день Государь отправил письма о своем решении Наместнику Кавказа больному графу Воронцову-Дашкову, поручив отвезти его на Кавказ флигель-адъютанту графу Димитрию Шереметеву, женатому на дочери графа, Ирине Илларионовне. На вопрос графа, должен ли он доложить об этой командировке Начальнику Военно-Походной канцелярии князю Орлову, Государь ответил: нет.

После возвращения генерала Поливанова слух о намерении Государя принять верховное главнокомандование распространился по Петербургу.

Благородный порыв Государя не был поддержан ни Советом министров, ни обществом, ни Государственной Думой. Все сходились во мнении, что и Великого Князя и Янушкевича с Даниловым, конечно, надо сменить, но все были против того, чтобы Государь брал на себя Верховное Главнокомандование. Серьезные люди находили это опасным, как отвлечение Государя от дела управления государством, как удаление его от Петербурга, все же вообще боялись влияния на ход войны со стороны Царицы и стоявшего за ее спиной Распутина, в которых совершенно неправильно, совершенно неосновательно видели как бы немецких сторонников.

Второе соображение играло главную роль, и оно то и подняло тогда весь шум против решения Государя.

Совет министров, поставленный в известность о решении Государя Поливановым, поручил князю Щербатову переговорить с Дворцовым комендантом Воейковым, доказать ему всю пагубность предполагаемого шага и просить его помочь отговорить Его Величество от его решения. Щербатов виделся с моим начальником, говорил с ним и как один из доводов в пользу непринятия командования выставил тот, что Государя в новой его роли будет трудно, даже невозможно, охранять. Последний довод был, конечно, несерьезен. Воейков не был согласен с точкой зрения министров и высказывал твердое убеждение, что принятие Государем командования спасет положение и будет принято в Армии с восторгом.

Попытки отговорить Государя, сделанные министрами Сазоновым, Щербатовым и председателем Государственной Думы Родзянко оказались неудачными. Но довод Родзянко, что при неудаче, Государь подвергнет риску свой трон, Государь ответил: - "Я знаю, пусть я погибну, но спасу Россию". Слова пророческие.

Министр двора Фредерикс тоже выступил было с переубеждением. Он начал сразу заступаться за Великого Князя перед Государем, но Государь, хлопая рукой по папке, сказал: "Здесь накопилось достаточно документов против В. К. Николая Николаевича. Пора покончить с этим вопросом".

После этого разговора граф, руководимый генералом Мосоловым, высказывался за то, что Государю было необходимо принять командование, дабы спасти положение, но что позже можно передать командование в руки какого либо генерала.

15-га августа, вернувшийся из Могилева генерал Джунковский был приглашен экстренно к министру Внутренних дел князю Щербатову.

Князь объявил генералу, что он только что получил записку от Государя Императора: - "Уволить немедленно генерала Джунковского от занимаемых им должностей с оставлением в свите". Удар был и неожиданный и сильный. Только десять дней тому назад, после доклада о Распутине, Государь был очень милостив. Пораженный случившимся, генерал 16 отправил Государю письмо, прося как милости отчислить его из свиты и уволить в отставку, с тем что, подлечившись он будет просить о поступлении в действующую армию. Ответа на это письмо не последовало, оно было сочтено за демонстрацию.

Увольнение Джунковского подняло большой шум и это было сразу же приписано немилости Императрицы и проискам Распутина. Дело в том, что о докладе генерала узнали многие. Теперь говорили, что ездившие в Москву Н. П. Саблин и Белецкий привезли неблагоприятные для Джунковского сведения, сообщенные, будто бы, Юсуповым и уволенным градоначальником Адриановым. Последний искал теперь поддержки у А. А. Вырубовой и заявлял, что в знаменитом апрельском скандале "у Яра" Распутин ничего особенно скверного не делал и был оклеветан.

Эти слухи подогрели общие симпатии к уволенному Джунковскому. Он был завален письмами и телеграммами с выражением сочувствия. Принц Ольденбургский предлагал ему место при себе. Эти выражения симпатии были приняты в Царском Селе как демонстрация против Государыни. Это как бы окончательно уронило Джунковского в глазах Их Величеств, особенно, когда до них дошли слухи, что приехавший в Москву Джунковский, был принят почетно в московское дворянство, удостоился чествования дворянами и тогда, не стесняясь, рассказывал о своей борьбе с Распутиным и о его зловредной роли.

От Гучкова генерал получил тогда письмо, в котором тот, выражая свои сочувствия, прозрачно, указал что, когда придет момент, то новая Россия не забудет заслуг генерала и т. д. Поблагодарив автора за внимание, генерал ответил ему, что изменником своему Государю он никогда не был и не будет.

Стараясь позже полнее осветить истинную причину увольнения Джунковского и постигшей его немилости Государя, я узнал следующее.

Его начальник, князь Щербатов считал, что его уволили за то, что в появившейся в прессе статье о Распутине, Государь нашел некоторые фразы, тождественные с фразами доклада Джунковского. Дворцовому коменданту, Воейкову Государь сказал в те дни по поводу доклада Джунковского так:

"Джунковский меня очень удивил, поднимая вопрос, уже поконченный на докладе Маклакова два месяца тому назад".

Н. П. Саблин передавал мне, со слов Государя следующее. Сделав Государю доклад и уходя, Джунковский оставил Его Величеству письменный доклад о Распутине. В нем Государь нашел сведения, которых генерал не доложил Государю. Государь рассердился, назвал такой поступок не достойным и трусостью.

Мне же лично кажется, что истинная причина увольнения генерала кроется еще и в следующем. От генерала Джунковского Государь никогда не слышал доклада, предостережения о том, что подготовлялось в смысле "заговора". Не считал ли Государь (а Царица наверно считала) это молчание странным, если не подозрительным со стороны того, кто по должности должен был бы первым знать о том и доложить Его Величеству.

Не докладывалось ничего на эту тему Государю и со стороны князя Щербатова. Позже князь писал мне: "Относительно вашего второго вопроса, могу вас заверить, что ни от кого из моих коллег по Совету Министров, ни от Маклакова (с которым я был еще по Полтаве в личных хороших семейных отношениях), ни от кого либо из подчиненных или многочисленных знакомых из самых разнообразных слоев общества, я никогда не слышал о замышлявшемся, будто бы, государственном перевороте в пользу В. Кн. Николая Николаевича, тем более не имел я основания говорить на эту тему с Государем."

В следующие дни все разговоры вертелись около Распутина, тем более, что в "Биржевых Ведомостях" и в "Вечернем Времени" появились статьи о Старце. И если в первой, еврейской по издателю, газете там была вполне приличная биография, то во второй, считавшейся по имени Суворина, правой и националистической, была сплошная клевета и клевета гнусная на него.

Этому не удивлялись, потому что всегда под хмельными парами, Борис Суворин дружил с Гучковым. На Распутина клеветали, что Старец агитирует за сепаратный мир, что он пользуется покровительством немецкой партии, что за ним числится несколько судебных дел, прекращенных Щегловитовым. Все это была сплошная неправда, но публика всему этому верила, понимая между строк, что за всем этим стоит Императрица. Считавшийся патриотом, Борис Суворин вел тогда самую преступную антипатриотическую журнальную работу.

Все это печаталось при наличности военной цензуры. Возмущенный Государь вызвал в один из тех дней Начальника Округа генерала Фролова и сделал ему строгое внушение. Генерал пригласил соредактора "Биржевых Ведомостей" Гаккебуша-Горелова и уже разругал его по военному, грозя и ссылкой, и Сибирью. Горелов ссылался на разрешение военной цензуры и был прав.

За него перед Фроловым и заступился заведовавший военной цензурой генерал Струков, добряк - старик, уж никак к роли цензора, да еще во время войны неподходящий, и дело заглохло.

Но в Царском Селе считали, что все, что касается печати, зависит от министра Внутренних дел, теперь от Щербатова, а потому и винили Щербатова в излишней мягкости, если не в попустительстве. Его считали ставленником и сторонником В. Кн. Николая Николаевича. Дни его были сочтены.

18-го августа вернулся с Кавказа с письмом от графа Воронцова флигель-адъютант граф Шереметев.

Мудрый старец, знавший Государя еще ребенком, склонялся перед волей Монарха стать во главе армии и считал необходимым, чтобы армия, под начальством Его Величества, была бы победоносной. Назначение же В. Кн. Николая Николаевича наместником Кавказа считал весьма желательным.

"Великому Князю - писал граф - легче управлять Кавказом, чем простому смертному, такова уже свойство Востока."

В тот же день были подписаны указы: о назначении Янушкевича помощником Наместника Кавказа по военной части, Алексеева - Начальником Штаба Верховного Главнокомандующего, Рузского - Главнокомандующим Северного фронта, а Эверта Главнокомандующим Северо-Западного фронта.

О назначениях Поливанов протелеграфировал в Ставку и осведомил Совет министров. Все министры были довольны происшедшими переменами, но на следующий день, по решению большинства, упросили Горемыкина, дабы Государь принял Совет, с целью просить его не принимать командования. Инициатива принадлежала Кривошеину, которому все хотелось спасти положение В. К. Николая Николаевича и наладить общую работу с общественностью. Он все еще думал, что заменит Горемыкина на посту премьера.

20-го, после обеда, в Царском Селе состоялось экстренное заседание Совета министров под председательством Государя. Все министры, за исключением Горемыкина и умного, положительного, хладнокровного министра юстиции, Александра Хвостова, убеждали Государя не принимать верховного командования. Косвенно Государя поддерживал Горемыкин. Государь, волновавшийся еще за обедом перед заседанием, был совершенно спокоен и, выслушав все доводы, твердо заявил, что его воля непреклонна и что через два дня он выезжает в Ставку.

В одной из модных пьес, шедших в Петербурге во время первой революции, один из героев говорит другому: "Жандарм - это человек, занимающийся государственными делами по ночам". Эта остроумная фраза всегда вспоминалась мне, когда я подъезжал к Охранному отделению.

Там, действительно, самая горячая, ценная работа происходила с вечера и часов до двух, трех, а то и позже, ночи. Время, когда туда стекались со всех концов столицы самые секретные сведения, полученные из разных кругов, групп, организаций, партий. Там они поступали в распоряжение самого начальника, расшифровывались, обрабатывались в течение ночи, продумывались и, уже утром поступали в виде гладких докладов Градоначальнику, Директору Департамента полиции, а иногда Министру.

В изложении первому и последнему сведенья обезличивались, теряли свою непосредственную остроту и ценность. Я говорю, конечно, про самые секретные, политические, так называемые "агентурные" сведения. Тут, в Охранном Отделении эти "агентурные сведения" были - слова живых людей, работающих в той или иной революционной организации, слова непосредственные, часто горячие, понятные начальнику политического розыска, заставляющие реагировать, принимать то или другое решение. Это была борьба. Для высшего же начальства это была лишь литература, иногда подкрашенная, формальная.

Тут, этими сведениями горел ответственный и за всю борьбу и за информацию о ней человек - Начальник Охранного Отделения, там их воспринимал и понимал уже по своему высокий начальник, который знал лишь, что эти сведения получаются каким-то секретным путем от каких-то секретных сотрудников. Тут это нужные, необходимые, желанные люди, которых нужно беречь и оберегать, там - это дрянь продажная, которых можно и проваливать, как это сделал легкомысленно Джунковский с Малиновским. Надо быть такими министрами, как Плеве, Дурново, Столыпин, чтобы правильно понимать и начальника розыска и агентурные сведения. Понимать политический розыск и по данным его решать, что и как делать.

Столыпин был последним. После него приходили люди, думали, что они понимают происходящие события, делают полезное для родины дело и проходили бесславно, а иногда со вредом для родины. Так промелькнули Макаров, Маклаков, Алексей Хвостов и Протопопов.

В последнее время Охранное Отделение помещалось в особняке, принадлежавшем принцу Ольденбургскому, на Мыткинской набережной. Громадные комнаты, много их, лепные потолки, зеркала, люстры. В огромном дубовом кабинете я беседовал с генералом Глобачевым. Не глупый, работящий, исполнительный и глубоко порядочный человек, Глобачев был типичный хороший жандармский офицер, проникнутый чувством долга и любви к Царю и Родине. Но он был мягок и не мог по характеру наседать на начальство. Для мирного времени он был хорош, для надвигающейся смуты - мягок. У него не было ничего от Герасимова, который когда-то с Дурново и со Столыпиным скрутили первую революцию.

Удобно в чудных кожаных креслах. Обычный стакан чаю с лимоном перед каждым из нас. Со стен смотрят портреты Высочайших особ. Глобачев находил политический момент очень серьёзным. Катастрофа на фронте и в тылу почти полная. Вся левая общественность решила использовать момент и старается вырвать у Государя "ответственное министерство". А куда это приведет, Бог ведает. Некоторые депутаты договариваются в своих мечтаниях до Учредительного собрания. По инициативе Милюкова, из членов Думы и Государственного Совета организуется сплоченное большинство или Прогрессивный Блок. Он выставляет либеральную программу с требованием, в первую очередь, "правительства, пользующегося доверием страны". Первый шаг к ответственному министерству. Все министры склоняются на сторону Прогрессивного Блока. Против - Горемыкин. Он не сможет спеться с Блоком. Неизбежно столкновение.

Из Москвы только что телефонировали, что на закончившемся так называемом Коноваловском съезде представители "кадет" и "прогрессистов" постановили добиваться правительства, "облеченного доверием страны". Московская Дума сделала подобное же постановление и даже выбрала депутатов, чтобы просить о том Государя. Очевидно, что это решение облетит всю Россию и такие же просьбы и ходатайства потекут со всех сторон. Новый министр Внутренних дел, князь Щербатов, все это знает и понимает, но он совершенно не тот человек, который нужен сейчас. Это и не Витте и не Столыпин.

Было уже поздно, когда мы расстались, а мне надо было еще повидаться с одним старым приятелем, журналистом, связанным с министерством Внутренних дел.

Гостиная красного дерева. Музейные вещи. На стенах целая коллекция чудного Поповского фарфора. Камин, бронза. В соседней комнате стучит машинка. Подали чай. Тут целый ворох сведений про министров, но в них надо осторожно разбираться. Военный министр Поливанов, как всегда, интригует и бранит во всю Ставку с Янушкевичем. После первых дней его назначения, Ставка перестала осведомлять его о действиях на фронте и о своих планах. А он наивно думал, что он будет все знать. Ну и ругается и критикует все.

Сазонов нервничает и дошел до истерики, до настоящей истерики. Самарин барин из Москвы, настраиваемый Москвою, будирует против Царского Села и буквально революционизирует Совет министров. Несмелые к нему прислушиваются, идут за ним. Ведь это же - "общественность". XX - влюблен, висит на телефоне и все время переговаривается со своей симпатией. Все бранят Горемыкина и подсовывают прессе кандидатуры: то Поливанова, то Кривошеина, как будущих премьеров. Кривошеий кадит Поливанову, а сам думает, как бы того обойти и придти на финиш первым. Но сам проводит взгляд необходимости совместной работы с общественностью, с Государственной Думой; или нужна диктатура, а диктатора не найдешь, или надо ладить - вот его формула. Это, конечно, самый умный, гибкий и тонкий из всех министров, но уже очень исполитиковался и как бы не провалился.

А Горемыкин, гордый царским доверием, не хочет знать никаких полевении, говорит, что всякие общественности - все это ерунда. Что, вот, примет Царь главнокомандование и все придет в порядок. Ни на какие уступки теперь идти не надо. Не время. Все это будет хорошо после войны. Вот, как думает старик.

Сказать вам про Распутина. Про него говорят. Говорят много. Но ведь вы сами знаете, что его нет в Петербурге. Он в Покровском. Он целое лето там. Он приезжал на несколько дней, и вы знаете, что его Царь прогнал. Все это знают и в Думе, и все-таки его именем агитируют. Агитируют против Царского Села, Против Государя. Поднимается волна. Помните, Александр Иванович, как мы переживали с вами девятьсот пятый и шестой годы?.."

Так говорил мой собеседник. Он много знал и понимал обстановку хорошо. Не раз вспоминали мы, как говорил когда-то знаменитый Зубатов, что революцию у нас сделают не революционеры, а "общественность".

Но, зачем же ваша газета, сказал я, наконец, пишет ложь и инсинуации с намеками на Царское Село? Ведь это же мерзость, гадость. Ведь это же преступление, писать подобные вещи во время войны, ведь это значит играть на руку немцам и только. И это ваша газета, правая газета, претендующая на патриотизм, национализм.

Мой собеседник рассмеялся, поправляя свой шикарный лондонский галстук. Иных он не носил. Он стал оправдываться, что все газеты подчинены военной цензуре, значит, если она пропускает - значит, это можно и, может быть, желательно. Все идет от Ставки, а затем от генерала Звонникова. Если что проскальзывает - это уж их вина. Наше дело репортерское, нам тоже есть хочется. Да потом, скрывать не стану, нашу газету поддерживает Ставка. Хозяину нечего бояться.

Высокие религиозно-нравственные побуждения, которыми руководился Государь Император Николай II, принимая на себя Верховное Командование в тот критический момент, когда растерялись до истерики и некоторые главнокомандующие и министры, понимали тогда лишь его семья да немногие из окружавших Государя лиц.

21-го августа Государь приобщался Св. Тайн в Феодоровском соборе. После же завтрака Их Величества поехали в Петербург, молились у гробницы Царя Миротворца, у образа Спаса Нерукотворенного, в Домике Петра Великого и в Казанском соборе.

Они были на Елагином острове у Императрицы Марии Феодоровны. Атмосфера Елагинского дворца не была благоприятна для Царицы Александры Федоровны. Там считали, что Царица имеет нехорошее влияние на своего супруга в смысле государственном. Там не разделяли ее религиозного увлечения "отцом Григорием" и считали его нехорошим человеком.

Вдовствующей Императрице уже несколько лет, как были открыты глаза на "Старца" и на то, насколько хорошо лицемерит тот, изображая из себя человека святой жизни. Слышала Императрица даже и личный рассказ о похождениях "Старца" при поездке в 1909 году в Покровское от самой госпожи С., участницы той поездки, так горько разочаровавшейся в "Старце".

Их Величества пробыли в Елагинском дворце более двух часов. Императрица очень уговаривала сына не принимать Верховного Командования или, по крайней мере, советовала оставить В. Кн. Николая Николаевича при Ставке, но безуспешно. Во время разговора Государя с матушкой, Царица Александра Федоровна беседовала в другой комнате с В. К. Ксенией Александровной и высказала большое неудовольствие на В. Кн. Николая Николаевича.

Проводив Их Величеств в Царское Село, я вернулся в Петербург, где мне надо было собрать сведения о том скандале, который произошел в Совете министров в связи с проектом Государя Императора.

Произошло же следующее. Все министры, за исключением Хвостова и больного Рухлова, недовольные на председателя Горемыкина, не поддержавшего их на совещании с Государем, составили открытую Горемыкину оппозицию. 21-го, на дневном заседании Совета министров, начав обсуждать проект ответной от Государя телеграммы Московскому городскому голове, Морской министр Григорович предложил сделать еще попытку отговорить Государя не принимать командования и не сменять Великого Князя, но только уже в письменной форме. Мысль, видимо, понравилась. Но Горемыкин протестовал и доказывал необходимость подчиниться категорически выраженной воле Монарха. Начался спор, принявший страстный характер. Все, кроме Хвостова, поддерживали предложение Григоровича и высказывались за отставку при несогласии Государя. Особенно горячились Сазонов, Самарин и Щербатов. Сазонов и Харитонов даже позволили себе весьма рискованные выражения. Начались нападки на Горемыкина, который несколько раз просил министров умолить Государя Императора освободить его от должности.

"Та агитация, - говорил он, - которая идет вокруг этого вопроса и связывается с требованием министерства общественного доверия, является стремлением левых кругов использовать имя Великого Князя для дискредитирования Государя Императора. Весь шум вокруг его имени есть ничто иное, как политический выпад против Государя.. От своего понимания долга служения своему Царю-Помазаннику Божию, я отступать не могу. Поздно мне, на пороге могилы, менять свои убеждения. Убедите Государя меня убрать. Когда Его Императорское Величество в опасности, откуда бы она не шла, я не считаю себя нравственно в праве заявлять Ему, что я не могу больше служить Государю".

Наконец выступил, серьёзно и спокойно слушавший споры, министр Юстиции Хвостов.

"Я все время, - начал он, - воздерживался от участия в споре о существе и объеме власти Монарха. Для меня этот вопрос разрешен с момента присяги. Предъявление Царю требования об отставке я считаю для себя абсолютно недопустимым. Поэтому ни журнала, ни доклада, ни иной декларации я не подпишу. Призывы, исходящие от Гучкова, левых партий Государственной Думы, от Коноваловского съезда и от руководимых этим съездом общественных организаций, явно рассчитаны на государственный переворот. В условиях войны такой переворот неизбежно повлечет за собою полное расстройство государственного управления и гибель отечества. Поэтому я буду бороться против них до полного издыхания. Пусть меня судит Царь, моя совесть говорит мне так. Что вы не давайте, господа Чхеидзе и Керенские будут недовольны и не перестанут возбуждать общественное раздражение разными посулами".

Министр Юстиции говорил спокойно и на реплики отвечал документальными данными. Его выступление охладило пыл зарвавшихся министров. Споры прекратились. Стали вырабатывать проект телеграммы для Москвы и, утвердив его, разошлись.

Но, сговорившись затем в течение дня, министры оппозиционеры собрались вечером на секретное совещание в квартире Министра Иностранных дел Сазонова. Там они составили безупречное по корректности и деликатности письмо Государю Императору, в котором, во первых, высказывали свое мнение, что принятое Государем решение относительно Верховного Командования "грозит, по их крайнему разумению, России, Государю и Династии тяжелыми последствиями." И во вторых, что, заметив коренное расхождение между председателем Совета Министров и ими, они ,,теряют веру в возможность с сознанием пользы служить Государю и Родине".

Письмо подписали "верноподданные": Харитонов, Кривошеин, Сазонов, Барк, Щербатов, Самарин, Игнатьев и Шаховской.

Военный и Морской министры не подписали письма, но обещали доложить Его Величеству о их солидарности с подписавшими. Поливанов взялся доставить письмо через фельд-егеря по назначению, но завтра.

Стали разъезжаться. У подъезда щеголеватый пристав, полковник Келлерман отдает честь. "Почему вы здесь?" - спрашивает Поливанов, "В наряде по случаю совещания Совета Министров, Ваше высокопревосходительство", - отвечал полковник. Кто-то рассмеялся. Секретное совещание!

22-го августа в нескольких утренних газетах были заметки об уходе Горемыкина. Кандидатами называли Поливанова, Кривошеина и Сазонова.

Утром Государь приехал с семьей в Петербург. Дежурным флигель-адъютантом был Саблин. В 11 часов, в Белом зале Зимнего дворца открылось заседание Особых Совещаний для объединения мероприятий по снабжению армии и по обороне государства. Присутствовали все министры и члены Совещаний от Государственного Совета и Государств. Думы. Было торжественно. Государь и все военные - в парадной форме. Государь произнес отличную речь, призывая всех к дружной работе. Ему отвечали Поливанов и Председатели Гос. Совета и Гос. Думы. Перейдя затем в гостиную, Государь знакомился отдельно с членами Совещаний. В это время Шингарев вручил Его Величеству записку членов Военно-морской комиссии Гос. Думы о недочетах в военном деле, за подписью восьми членов и, в том числе, архи-правого, Маркова 2-го.

Вскоре в гостиную вошла Императрица с Наследником. Царице были представлены члены Совещаний. Затем Куломзин провозгласил ура за Их Величества, и торжества кончилось. Их Величества вернулись в Царское Село. В поезде Саблин, как дежурный флигель-адъютант, вручил Государю принятый от фельд-егеря, пакет с письмом министров-оппозиционеров.

Государь прочел его и был, как говорил Саблин, взволнован. Вечером, в 6 часов, был очередной доклад Поливанова. Уходя, Поливанов столкнулся с дежурным Саблиным и спросил, был ли передан пакет. Саблин пояснил, что да и немедленно. Поливанов, предполагая, очевидно, что тот в курсе события, заметил: "с таким Председателем мы можем дойти и до революции". Государю это стало известно.

В 10 часов вечера Государь выехал в Могилев, в Ставку.

Наш поезд литера "В" вышел на час раньше. Мы засиделись в столовой после вечернего чая. Злободневной темой была опала князя Орлова.

Еще накануне Государь вычеркнул князя из числа едущих с ним. Его заменил Дрентельн. На днях должно было состояться официальное назначение Орлова Помощником Наместника Кавказа по гражданской части. Положение исключительной важности, но для князя то была опала. Так странно кончалась служба князя при особе Государя.

Не отличаясь особым умом, он продержался около Государя пятнадцать лет. Был одно время очень близок к Государю и в трудное время 1905 и 1906 годов играл как бы политическую роль. Так говорили. Затем, понемногу, тускнел и, наконец, попал в опалу. Как и многим лицам ближайшей свиты и ему, князю Орлову, не хватало политического образования, и потому уход его особого ущерба не принес, но Военно-походная Канцелярия Его Величества, с уходом князя теряла много. По Канцелярии князь был очень хорош. Он много правды доложил, за свое время, Государю и много сделал добра. Подчиненные очень любили князя, как доброго и хорошего человека. Придворная прислуга в следующие дни устроила целый пелеринаж, приходя прощаться к князю в "полуциркуль", где он жил. Молва придала даже тогда этому прощанию как бы демонстративный характер, чего на самом деле не было. Прислуга просто любила князя. Эта публика при дворе отлично разбиралась в людях и умела, по-своему, ценить хороших людей. В князе же Орлове она видела еще и ,,вельможу" на старый манер, что уже было в наше время редкостью.

Лично я терял с уходом князя расположенного ко мне человека, который симпатизировал нашей службе и ценил ее. Терял человека, который, после убийства Столыпина, имел мужество заступиться за меня перед Его Величеством, не говоря мне о том. Я видел от князя только одно хорошее и потому жалел его, хотя мой непосредственный начальник и был с князем, в последнее время, в довольно холодных отношениях.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

- Август и сентябрь 1915-го года. - Г. Могилев на Днепре и его власти. Приезд Государя 23-го августа. Приказ о вступлении в командование. - Сплетни. - Первый день. - Отъезд В. Кн. Николая Николаевича. - После отъезда. - Письмо Государя. - Расквартирование в губернаторском доме. - Порядок жизни. Начальник Штаба генерал Алексеев. - Генерал-квартирмейстер Пустовойтенко. Генерал Борисов. - Приезд В. Кн. Бориса Владимировича. - Визит Царицы Александры Федоровны В. Кн. Марии Павловне. - Приезд других Великих Князей. Брат Государя. - Дикая дивизия и ее подвиги. - Приезд В. Кн. Кирилла Владимировича, Георгия Михайловича и Димитрия Павловича. - Министерский кризис. - Прогрессивный Блок и роспуск Гос. Думы. Царица и премьер Горемыкин. - Приезд Горемыкина в Могилев. - Роспуск Госуд. Думы. - Несогласия среди министров. Заседание Совета министров в Царской Ставке 16-го сентября. Впечатление в Армии от перемены главного командования. - Перемена положения на фронте. Вильно-Молодеченская операция. - Возвращение Государя 23-го сентября в Царское Село. - Предсказание Распутина.

Могилев губернский (47.591 жителей по переписи 1897 г.) раскинулся на высоком берегу Днепра в 734 верстах от Петербурга и в 563 от Москвы. На самом возвышенном его пункте, над рекой, белеет губернаторский дом и здания присутственных мест. Около дома сад. А невдалеке, над самым откосом городской общественный садик, из которого открывается прелестный вид на реку и Заднепровье.

Петр Великий, воюя с Карлом XII-ым, жил в Могилеве в 1704 году. Екатерина Великая там принимала Франца Иосифа II-го. Тогда Императрица заложила в городе собор Св. Иоасафа. В нем хорошо сохранились несколько икон кисти Боровиковского, писанные на медных досках. Хранится в церкви и евангелие, вышиною в один аршин и шириною в 11 вершков, заделанное в серебряный оклад, весом один пуд двадцать пять с половиной фунтов, подарок Императрицы Елизаветы Петровны.

Армия Наполеона проходила, частично, через Могилев и маршал Даву, которого Толстой назвал французским Аракчеевым, жил в губернаторском доме.

В городе почти нет интеллигенции; вид толпы довольно серый; много евреев. Магазины неважные, театр без труппы и два плохих кинематографа. Губернатором был Александр Иванович Пильц, правовед, образованный и хороший человек. Про Городского голову говорили, что его предок при Петре Великом занимал то же место. Начальником Губернского Жандармского управления туда назначили полковника Еленского, проходившего службу в Петербургском Охранном отделении, а для заведования регистрацией населения и для проверки приезжающих туда лиц прислали опытного жандармского подполковника Дукельского, которого я знал давно. С этими лицами мне предстояло встречаться по моей работе.

23-го августа, в полдень, Государь приехал в Могилев, который делался теперь Царской Ставкой. На дебаркадере встречали: Великий Князь Николай Николаевич и начальствующие лица. Царские поезда были отведены на отдельную ветку, проведенную в рощицу, принадлежавшую одному частному лицу. Кругом охрана Железнодорожного полка. Далее мои посты. Государь остался пока жить в поезде. От поезда до губернаторского дома, где жил Великий Князь, казалось версты две хорошего шоссе.

К высочайшему завтраку были приглашены: Великий Князь, Янушкевич и Данилов. Настроение было тяжелое. Кроме Государя и Великого Князя никто почти не разговаривал. Уже было известно перед завтраком, что передача власти совершилась, что Государь переговорил с Великим Князем. Великий Князь предполагал уехать в деревню 25-го числа. Днем Государь принял доклад от нового Начальника Штаба, генерала Алексеева, но в присутствии Великого Князя.

Был отдан следующий приказ:

ПРИКАЗ

Армии и Флоту

23-го августа 1915 года

Сего числа я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий.

С твердою верою в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты родины до конца и не посрамим земли Русской.

НИКОЛАЙ.

Вторая половина приказа была написана Государем на подлиннике собственноручно. В тот же день был подписан рескрипт на имя Великого Князя, а он отдал свой прощальный приказ по армии.

Перед обедом Государь телеграфировал Царице: ,,Благодарю за вести. Свидание сошло удивительно хорошо и просто. Он уезжает послезавтра, но смена состоялась уже сегодня. Теперь все сделано. Нежно целую тебя и детей. Николай".

Высочайший обед, к которому был приглашен Великий Князь и некоторые генералы Ставки, прошел оживленно. Государь и Великий Князь шутили и смеялись. После обеда я имел несколько интересных свиданий. Оказалось, что под наружным спокойствием в настроениях скрывалось и другое. Государь очень волновался, подписывая приказ. Великий Князь до последней минуты надеялся, что Государь удержит его при себе в Ставке. Окружавшие Великого Князя лица очень муссировали этот слух, хотя о неудачной попытке экспансивного Вел. Кн. Димитрия Павловича уже знали.

Теперь, когда передача власти сделалась совершившимся событием, у некоторых из окружавших Великого Князя лиц прорвалось озлобление по поводу случившегося. Пошел слух, что Великого Князя свалила "немецкая партия", что теперь скоро заключат сепаратный мир с немцами.

Слыша эти клеветнические тогда сплетни, там, на месте, я лишний раз сказал себе - значит, доходившие до нас сведения об интригах, что плелись около Великого Князя, были правильны. Теперь это прорывалось то у одного, то у другого, без меры усердного поклонника Великого Князя.

Перед сном я сделал, в тот же день, следующую запись в дневник:

"Конечно, старое командование уезжает совершенно сконфуженным. И если ничего не говорят в массе про самого Николая Николаевича, который отлично понимает, что он первый год войны проиграл, то все рады и довольны полной смене штабных руководителей".

"День был нервный. Все встревожены. Толкаются как мухи, стукаются лбами, спрашивают друг друга: ну, что, как? Кто что и знает, не говорит. Странная обстановка!'

24-го, в 10 ч. утра, Государь проехал в собор, где был отслужен молебен, после которого Его Величество проследовал в Штаб. Совершался как бы формальный прием новой должности.

25-го, в 2 ч. дня, В. Кн. Николай Николаевич прощался со Штабом. К шести часам на вокзал собрались высшие чины Штаба, т. к. назначался отъезд Великого Князя. Приехал Государь со свитой и вошел в вагон Великого Князя. Выйдя оттуда, Государь попрощался с отъезжавшими с Великим Князем лицами. Уезжал и генерал Янушкевич. Данилов, за несколько часов перед тем, покинул Могилев.

Великий Князь попрощался с Министром Двора и со свитой и в шесть часов поезд тронулся. Великий Князь, вытянувшись в струнку, у окна вагона, отдавал Государю честь. Государь, слегка улыбаясь, отвечал по-военному.

После отъезда Великого Князя стало как-то легче. Как будто разрядилась гроза. Кто знал истинный смысл совершившегося, крестились. Был предупрежден государственный переворот, предотвращена государственная катастрофа.

Впервые к высочайшему обеду были приглашены губернатор и предводитель дворянства, военные представители Англии и Франции. Гофмаршальская часть устанавливала свой порядок.

Поздно вечером, после обычного чая в кругу ближайшей свиты и партии домино с Ниловым, Граббе и Саблиным, Государь получил, присланную от генерала Иванова, телеграмму, что наша 11-ая армия, генерала Щербачева, атаковала в Галиции две немецкие дивизии, из коих одна гвардейская, и взяла в плен 150 офицеров, 7.000 солдат, 30 орудий и много пулеметов. Это случилось тотчас же, как войскам стало известно о принятии Государем на себя командования.

Государь был обрадован, поделился новостью со свитой и написал письмо Царице. "Это, поистине, Божья милость, и какая скорая," - говорил он.

27-го августа (9 сентября н. ст.) Государь переехал жить в губернаторский дом, переехала и свита, перебрались и мы, жившие в поезде литера "В". Губернаторский дом был двухэтажный или по-французски состоял из рэ-де-шоссе и одного этажа. Один длинный фасад его выходил на площадь, вокруг которой расположены правительственные учреждения, другой в сторону Днепра, в сад, примыкавший к дому справа. Постройка старая, комнаты средней величины, скромно обставленные.

Государь поместился в верхнем этаже. Там, первым от передней, шел довольно большой белый зал, окнами на площадь. Белые стулья с ярко- желтой штофной обивкой. Ярко желтые портьеры, рояль и царские портреты.

Из зала одна дверь вела в столовую, другая же в комнату, ставшую рабочим кабинетом Государя.

Там стоял большой дубовый, на тумбах, с ящиками, резной письменный стол, обтянутый обычным сукном цвета бордо. Старинные диван и кресла красного дерева. Люстра модерн со стекляшками, спускалась с потолка, а скромная электрическая лампа с зеленым абажуром, стояла на письменным столе.

Из кабинета вела дверь в комнату, где устроили спальню для Государя. Она выходила окнами в сад и на Днепр. Там стояла складная железная, так называемая из стволов, кровать и немного мебели красного дерева. Высокая кафельная, с лепными украшениями печка в углу. Люстра- под ампир. Из спальни была дверь и в столовую.

В одном этаже с Государем поместился граф Фредерикс и генерал Воейков, а также камердинер Государя. В нижнем этаже расположились: гофмаршал Долгоруков (интимно Валя), генерал-адъютант Нилов, лейб-хирург Федоров и флигель-адъютант Дрентельн, принявший должность от ушедшего Орлова, Начальника Военно-походной канцелярии.

Прочие лица, сопровождавшие Государя, жили или в одном из правительственных зданий на площади или в гостиницах.

Установившийся порядок дня Государя был таков. Вставал Государь в 7 часов и пил чай у себя в комнатах. В 9 часов, в фуражке и защитной рубашке с кожаным поясом в высоких сапогах, Государь выходил из дома и, поздоровавшись со стоявшими у подъезда часовыми, направлялся в Штаб, до которого было не более ста шагов. Его сопровождали: Дворцовый Комендант, дежурный флигель-адъютант и дежурный урядник конвоец.

У наружного подъезда Штаба Государя встречал с рапортом дежурный по Штабу офицер. Государь подавал ему руку и уже только в сопровождении дежурного входил в здание Штаба. На верхней площадке Государя встречали Начальник Штаба Алексеев и Генерал-квартирмейстер Пустовойтенко. Входили в зал. И на столах и на стенах карты. Алексеев начинал доклад.

После доклада Государь возвращался домой, встреченный Дворцовым Комендантом и дежурным флигель-адъютантом, и проходил в свои комнаты. В час Государь выходил в зал, где уже были в сборе все приглашенные к завтраку и свита. Государь здоровался и проходил в столовую. После завтрака Государь беседовал с кем либо из приглашенных, что обычно весьма учитывалось, и затем, поклонившись всем, уходил в свои комнаты. В это время Государь говорил Дворцовому Коменданту о предстоящей прогулке; тот предупреждал меня и делались соответствующие мероприятия.

Около двух с половиной часов подавались автомобили, и Государь ехал, в сопровождении нескольких лиц свиты, на прогулку за город. Отъехав большое расстояние, Государь делал, обычно, большую хорошую прогулку пешком и возвращался домой лишь к чаю.

С момента выезда Государя из дворца, охрана Его Величества лежала на моем отряде. Но при проезде Государя по городу все виды полиции были конечно начеку, делая каждая свое дело. Особенно внимательно выполняли все свое дело, ожидая возвращения Государя, когда публика толпилась, желая видеть Его Величество. Восторженное ура и махание платками встречали и провожали автомобили. Ласково улыбаясь, Государь прикладывал руку к козырьку.

В 5 часов в столовой подавали чай, на котором, кроме Государя, была только свита. После чая Государь занимался у себя в кабинете.

В 7 с половиной часов - обед с приглашенными, список которых составлялся гофмаршалом заблаговременно и утверждался Государем. После обеда Государь разговаривал с лицами, ему по моменту интересными и удалялся в свои комнаты, откуда выходил к вечернему чаю в 10ч., со свитой. После чая, поиграв иногда в домино со своими всегдашними партнерами, Государь, попрощавшись со свитой, уходил в свой кабинет, где занимался за полночь.

С первых же дней вступления Государя в командование, самым близким для него лицом по ведению войны, сделался Начальник Штаба генерал Михаил Васильевич Алексеев, которого Государь знал давно и к которому питал большую симпатию, называя его иногда "мой косой друг".

Генералу Алексееву шел пятьдесят восьмой год. Сын небогатых родителей, он окончил Тверскую гимназию и Московское юнкерское училище (которые в то время много отличались от Военных училищ), откуда в 1876 году поступил прапорщиком в 64 пехотный Казанский полк.

С полком он участвовал в Турецкой войне и, прослужив в нем девять лет, поступил в Академию Генерального Штаба. По окончании в 1890 году Академии, Алексеев служил в Главном Штабе и в течение шести лет состоял профессором Академии.

В Японскую войну был генерал-квартирмейстером третьей армии и заслужил Георгиевское оружие. После войны вновь служил в Главн. Штабе, затем был Начальником Штаба Киевского военного округа (когда очень понравился Государю на маневрах в 1911 г., о чем говорилось в предыдущем томе), затем он был командиром 13-го корпуса, а настоящую войну, сперва был Начальником Штаба Юго-Западного фронта (у Иванова), а затем Главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта.

В последней должности он подвергся, как уже говорилось, большим нареканиям и критике со стороны подчиненных ему генералов. Критиковала его и старая Ставка, и когда состоялось его последнее назначение, злые языки, не без иронии, говорили, что вот, мол, поздавал все крепости немцам и получил повышение.

Среднего роста, худощавый, с бритым, солдатским лицом, седыми жесткими усами, в очках, слегка косой, Алексеев производил впечатление не светского, ученого, статского военного. Генерал в резиновых калошах. Говорили, что он хороший и порядочный человек. Он имел жену, которая, по слухам, была "левая", сына, служившего в Л.-гв. Уланском Его Величества полку.

Назначение Алексеева на его высокий пост подняло большие разговоры среди генералов. Некоторые его приветствовали, а некоторые, из них же первый генерал Рузский, считали его несоответствующим новой должности. Рузский особенно сильно критиковал Алексеева за его работу по войне. Единственно на чем все сходились это на том, что Алексеев человек работящий и необыкновенной трудоспособности. Выбор его объясняли личной симпатией Государя Императора.

В качестве генерал-квартирмейстера Алексеев привез с собою генерала Пустовойтенко. Это был средний, ничем не проявивший, до сих пор, себя, генерал Генерального Штаба, назначению которого удивлялись, разводя руками и поднимая плечи. По виду это был щеголеватый, среднего роста генерал, дополнявший своею франтоватою наружностью то, чего не хватало его начальнику.

Пополнять недостававшие генерал-квартирмейстеру стратегические качества должен был, привезенный Алексеевым, взятый из отставки, некий генерал Борисов, однополчанин Алексеева, его друг, советник и вдохновитель. Алексеев держал его на каких-то неофициальных должностях, что навлекало на него большие нарекания по двум прежним должностям.

Борисов имел какую-то историю в прошлом, был уволен в отставку и это прервало его карьеру. Маленького роста, кругленький, умышленно неопрятно одетый, державшийся всегда в стороне, он заинтриговал сразу многих, а с прежних мест службы Борисова стали приходить целые легенды о его закулисном влиянии.

Позже мне пришлось слышать от одного, весьма авторитетного лица, что генерал Поливанов считал Борисова на границе гениальности с умопомешательством. Прочие лица Ставки оставались на местах. 3-го сентября с фронта, из Вильны, приехал с особым поручением Вел. Кн. Борис Владимирович, командовавший Л.-гв. Атаманским казачьим полком. За блестящее дело полка при Лежно (25 октября 1914 г.) Великий Князь получил Св. Георгия четвертой степени, а 23 ноября был произведен в генерал-майоры и пожалован в Свиту Его Величества. Его любили в полку, он был популярен и это доходило до Государя. Генерал Олохов прислал его доложить в Ставке о положении в гвардейских частях, которые дрались в те дни в районе Вильно.

Старая Ставка не жалела гвардию. Жаловались, что гвардию подводили. Обвиняли Генеральный Штаб вообще, обвиняли некоторых генералов Ставки персонально. Вел. Князь Борис Владимирович был уполномочен доложить Государю, что в настоящее время, в двух гвардейских корпусах насчитывалось лишь одиннадцать тысяч человек. Великий Князь был в восторге, что Государь принял командование. Он знал все недочеты старой Ставки. Ему пришлось раз в Царском Селе лично слышать от Государя, что Ставка скрывает от него правду, что Государь не знает, что делается в армии. Великий Князь не мог не выразить своего удивления и посоветовал Государю поставить прямой провод Ставка Дворец и требовать ежедневных докладов. Отсутствие такого провода казалось тем более странным, что кабинет Вел. Кн. Николая Николаевича был соединен прямым проводом с киевской квартирой его супруги.

По словам В. Кн. Бориса Владимировича известие о принятии Государем командования было встречено в гвардии с большой радостью. ,,Старик" - говорили солдаты про Николая Николаевича, - "боится, а Государь с нами." Офицеры же гвардии знали хорошо реальную ценность ушедшего Главнокомандующего.

В это свидание со своим двоюродным братом у Государя возникла мысль сделать его походным атаманом всех казаков и удержать его при Ставке, что бы связало ближе казачество с Государем во время войны. Это и было осуществлено немного позже, а пока же Великий Князь вернулся в полк.

По странному совпадению, в тот самый день, когда Государь беседовал в Могилеве с В. Кн. Борисом Владимировичем, Царица Александра Федоровна, в Царском Селе, приехала к чаю к его матушке Вел. Кн. Марии Павловне.

За двадцать последних лет это был первый случай, что Царица приехала без мужа. Между двумя, немецкими по рождению, принцессами чувствовался всегда холодок. Когда юная принцесса Алиса приехала впервые в Россию погостить к своей сестре, В. Кн. Мария Павловна отнеслась тогда очень любезно и даже покровительственно. Когда же принцесса Алиса сделалась Императрицей, Великая Княгиня Мария Павловна, будучи старше ее по годам и опытнее в жизни, будучи женой дяди Государя, думала, что она, зная хорошо Россию и столичное общество, сможет быть как бы руководительницей молодой Царицы в ее первых шагах. Этого не случилось. Скрытная, замкнутая для всех, кроме мужа, молодая Императрица оставалась недоступной и для ее влияния. Этим породила известный холодок. Затем вопрос о престолонаследии, о чем говорилось выше, дал еще больший осадок. И вдруг Царица приехала по собственной инициативе и подарила Великую Княгиню (тетку) долгим и откровенным, шедшим как от сердца, разговором.

Царица жаловалась, что ее не понимают и, потому все, что она делает, истолковывается против нее. Она жаловалась на Вел. Кн. Николая Николаевича и приводила доказательства, как он оттеснял Государя от армии, как скрывал от Государя правду. Говорила об интригах сестер-черногорок, направленных в ущерб Государю и Наследнику. Давала понять, что ей известно из их действий то, что грозило не только ей, но и Государю. Все, что говорила Царица, дышало искренностью и произвело большое впечатление на Великую Княгиню. Много лет спустя, говоря со мной о той беседе, В. Кн. Андрей Владимирович повторял не раз: "Государыня рассуждала тогда логично и правильно".

10-го сентября в Ставку приехал брат Государя Вел. Кн. Михаил Александрович, блестяще командовавший на войне Кавказской туземной конной дивизией, которую называли "дикой".

Объявление войны застало Великого Князя в Лондоне, где он жил со своей морганатической супругой Наталией Сергеевной Брасовой.

Остававшиеся в России друзья Великого Князя, сейчас же после объявления войны, послали ему телеграмму, что они ждут его возвращения в Россию. Побывав у Короля и, узнав от него, что Англия скоро присоединится к России, Великий Князь телеграммой просил у Государя разрешения вернуться в Россию, дабы стать в ряды войск. Наталия Сергеевна была против этого и уговаривала мужа поступить в английскую армию.

Государь телеграммой разрешил возвращение и просил заехать в Данию за Императрицей Марией Феодоровной. На это Великий Князь телеграфировал, что он предполагает выехать с семьей, что исключает возможность заезда за Императрицей и просил разрешения въезда в Россию и его жене. Разуверенный одним из бывших адъютантов Великого Князя, что тот не любит своей жены, Государь колебался. Однако, некоторые Великие Князья доказали Государю, что сведения экс-адъютанта неверны и Государь дал разрешение на въезд и Наталии Сергеевне.

Приехав, Великий Князь поселился с женой в Европейской гостинице, в Петербурге. Это произвело целую сенсацию, пошли всякие толки и Великий Князь, купив небольшой дом с садом в Гатчине, перевез туда семью. Великий Князь был произведен в генерал-майоры и зачислен в Свиту Его Величества. 30-го августа, в день Св. Александра Невского, Великий Князь впервые надел генеральскую форму и отправился в Петропавловскую крепость на панихиду по державному отцу и деду.

Вскоре состоялось и назначение Вел. Князя Начальником "Дикой" дивизии. Кавказская туземная конная дивизия была составлена из кавказских горцев, сведенных в шесть полков по национальностям: Кабардинский, Дагестанский, Чеченский, Татарский, Черкесский и Ингушский. Многие всадники даже не говорили по-русски. Офицеры были кадровые, многие из гвардии, многие знатных кавказских фамилий. Начальником дивизии был назначен сначала князь Орбельяни, но, как только стало известно о возвращении В. Кн. Михаила Александровича, то Наместник, граф Воронцов-Дашков, просил Государя, в знак внимания и милости к народам Кавказа, назначить Начальником дивизии своего Августейшего Брата.

Так состоялось назначение Великого Князя Начальником той дивизии, покрывшей себя неувядаемой славой в Великую войну, как и большинство частей Русской Императорской армии.

Командиром первого полка дивизии - Кабардинского, состоял сын Наместника, полковник граф Илларион Воронцов-Дашков, единственный адъютант Великого Князя, оставшийся при нем в период немилости. И теперь, командуя полком, граф продолжал носить те простые адъютантские аксельбанты.

В декабре 1914 года Дикая дивизия находилась уже на Карпатах в составе армии генерала Щербачева. В ночь на 17 декабря состоялось ее боевое крещение. Полки Кабардинский и Дагестанский, в лешем строю, взяли штурмом, по глубокому снегу, деревню Береги-Горны, опрокинув Альпийских австрийских стрелков. Гарцы заняли перевал Оссады и деревню Вишлины и заночевали в следующей деревне, в узком ущелье.

18-го днем, к зарвавшимся вперед сотням приехал В. Кн. Михаил Александрович. В курной избе, прокопченой дымом, где помещались командир первой бригады князь Багратион и командир Кабардинского полка граф Воронцов-Дашков, устроился и Великий Князь со своим Начальником Штаба генералом Юзефовичем. Там провел Вел. Князь ночь на 19-ое декабря.

"Было страшно, - рассказывал мне после один из ночевавших с Вел. Князем начальников. "Мы уже зарвались вперед. Мы уже спускались с перевала. Наши главные силы далеко позади. Против нас, привыкшие к своим местам, Альпийские стрелки. Что там делается у них, не знаем, а ведь с нами брат Государя. Жутко было!"

Дивизию оттянули назад, а, через несколько дней, приказали вновь идти вперед и снова взять перевал Оссады.

И снова взяли горцы с бою знакомую уже деревню Береги-Горны, а 26-го бросились на штурм перевала Оссады, но взять его уже не удалось. Противник успел сильно занять и укрепить его. Пулеметы косили атакующих.

Там, на Карпатах, в глубоком снегу и встретил Великий Князь со своей дивизией Рождество Христово. Туда, к самому Новому году была доставлена одним из чинов моей охраны, нарочито для того посланным, посылка из Петербурга графу Воронцову-Дашкову от его невесты с елкой и рождественскими подарками. Был там подарок и для Великого Князя и, зная это, мой охранник блестяще выполнил поручение, а разыскать адресатов было нелегко.

29-го мая 1915 года дивизия имела блестящее дело на Днестре, при Звеничи и Залещики. Великий Князь находился со штабом около железнодорожной станции Звеничи. Спокойно смотрел Великий Князь на разрывавшиеся кругом снаряды. Он, как всегда, был весел и все рвался туда, где была опасность. Дивизия очень полюбила его. Офицеры любили его за дивные душевные качества. Дикие горцы-всадники - за его храбрость и еще больше за то, что "Наш Михаил Брат Государя." Тут любовь переходила в обожание. Горцы его боготворили.

"Через глаза нашего Михаила сам Бог смотрит", сказал один умиравший в госпитале горец, когда Великий Князь, навестив его, отошел от его кровати.

Великий Князь всегда хотел быть впереди. Его начальник штаба, Юзефович, не останавливал его, за что офицеры даже нарекали на него. "Нельзя так, это же Брат Государя." Однажды, ехавши с Юзефовичем на автомобиле и с доктором Катоном, Великий Князь, правивший машиной, попал в район расположения неприятеля. Только чисто спортивная ловкость и смелость Великого Князя выручила их тогда и они не попали в руки противника.

Приехав теперь в Ставку после беспрерывной годовой боевой службы, Великий Князь имел за боевые отличия Георгиевское оружие и Георгия 4-ой степени. Его приезд совпал с блестящим делом его дивизии по взятию позиции с высотой Баба No 292. По получении телеграммы, Государь вызвал для доклада графа Воронцова. Граф получил за то дело Георгиевское оружие. Командир Кабардинского полка, Князь Амилахвари и Дагестанского полка, Князь Бекович-Черкасский, начальники пехотных частей и артиллерии и многие солдаты и всадники получили Георгиевские кресты.

Пробыв в Ставке несколько дней, Великий Князь вернулся на фронт.

Были в Ставке по несколько дней и Великие Князья Кирилл Владимирович, Командир Гвардейского Экипажа, Георгий Михайлович, которого Государь посылал с особыми почетными по армии, поручениями, и Димитрий Павлович.

Его вмешательство в дело смены В. Кн. Николая Николаевича, видимо, не изменило хорошего к нему отношения Государя.

Вообще, при Государе в новой роли, Ставка связалась ближе с находившимися на фронте Великими Князьями, нежели то было раньше. Николай Николаевич не жаловал своих родичей и относился к ним высокомерно, а иногда и резко. Подобное отношение не оправдывалось поведением, более младших по чинам и летам, членов Династии, которые все, без исключения, вели себя на фронте безупречно и служили, действительно, примером для солдат и офицеров.

Хотя удар Государя по Ставке обезглавил политическую интригу того времени, политический кризис еще не был разрешен.

28-го августа оформилось объединение фракций и групп Гос. Совета, Гос. Думы в так называемый Прогрессивный Блок. Блок считал, что победа над немцами возможна только при существовании сильной, твердой и деятельной власти, а такою властью может быть только власть, опирающаяся на народное доверие. Это возможно только при создании правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями относительно выполнения, в ближайший срок, определенной программы и при изменении приемов управления. Блок наметил ряд мер. Иными словами, пользуясь критическим положением страны, либералы решились попытаться ограничить власть монарха. Был сделан нажим на министров.

Почти все они стояли на том, что Гос. Думу надо распустить, заменить Горемыкина новым, приемлемым для общественности человеком, подобрать министров, которые бы работали в согласии с законодательными учреждениями. Все это должен был сделать Государь.

Горемыкин был решительно против такого плана. Его поддерживала Царица, видевшая в плане покушение на ограничение Монарха.

Горемыкин же прибег к новой тактике. Воспользовавшись отъездом Государя, он стал ездить в Царское Село с докладами по государственным делам к Царице. Царица была привлечена к обсуждению этих дел. Она стала высказывать свои заключения по ним Государю. Она письмами стала убеждать Государя принять то или другое решение. Иногда в своем мнении она подкреплялась мнением Распутина. О поездках премьера в Царское Село появлялись заметки в газетах. Пошли новые толки и пересуды о вмешательстве Царицы в дела управления.

30-го августа Горемыкин приехал в Могилев с докладом к Его Величеству. Государь решил продолжать прежний курс политики. Он подписал указ о роспуске Гос. Думы с 3-го сентября, для урегулирования же вопроса о взаимоотношениях премьера с министрами обещал пригласить Совет Министров в Могилев.

Этот Совет Министров и состоялся в Могилеве 16-го сентября. Открыв заседание, Государь выразил неудовольствие по поводу коллективного письма министров, причем даже спросил их:

"Что это, забастовка против меня?"

После Государя говорил Горемыкин о возникших между ним и министрами несогласиях и закончил свою речь словами:

"Пусть, например, Министр Внутренних Дел скажет, отчего он не может со мной служить".

На это последовал краткий и сдержанный ответ князя Щербатова о принципиальном различии их взглядов на вопросы текущего момента. Затем против Горемыкина говорил Кривошеин, произнесший взволнованно довольно резкую речь. И, уже в совершенно истерических тонах говорил против Горемыкина Сазонов. Самарин говорил резко, но спокойно. "Ваше Величество, - говорил он, - укоряете нас, что мы не хотим Вам служить. Нет, мы, по заветам наших предков, служим не за страх, а за совесть. А что против нашей совести, то мы делать не будем".

Видимо удивленный страстностью и прямотой речей, Государь сидел красный и взволнованный и, когда наступило молчание, как бы не знал, что делать. Из неловкого молчания вывел князь Щербатов. Попросив слова, он, в спокойном тоне высказал причины разномыслия большинства министров с премьером следующими словами:

"Причин, вызывающих разномыслие бывает много. Военный и статский, юрист и администратор, земец и бюрократ часто мыслят различно. Но есть другие причины разномыслия, более естественные и трудно устранимые. Это разница в людях двух поколений. Я люблю моего отца, я очень почтительный сын, но хозяйничать с ним в одном имении я не могу. А мой отец год в год ровесник уважаемому Председателю Совета Министров."

Спокойная речь Щербатова как бы разрядила атмосферу.

"Да, я скорее столковался бы с отцом, чем с сыном", оказал, улыбаясь Горемыкин.

Совещание кончилось без видимого результата. Государь объявил заседание оконченным, встал, пожал сухо руки присутствовавшим и удалился. Поезд унес министров в Петербург.

На другой день Государь писал Царице: "Вчерашнее заседание ясно показало мне, что некоторые из министров не желают работать со старым Горемыкиным. Поэтому, по моем возвращении должны произойти перемены."

Горемыкин рассказывал в Петербурге, что Государь дал министрам "нахлобучку". В свите говорили, что Государь показал твердость и властность. Министр же юстиции, Александр Хвостов находил поведение некоторых своих коллег на том заседании недопустимым, выражал на то крайнее негодование и высказал даже это самому Государю.

Политический кризис затянулся.

Принятие Государем на себя верховного командования было принято на фронте хорошо. Большинство высших начальников и все Великие Князья (не считая Петра Николаевича, брата ушедшего) были рады происшедшей перемене. Исторические предсказания изнервничавшихся министров о катастрофах не оправдались. Вот живая картинка того времени.

,,Мы стояли и разговаривали втроем, когда принесли телеграмму о принятии Государем командования, генерал Крымов, командир местного пехотного полка и я", - так рассказывал мне бывший комендант г. Львова, граф Адлерберг, - "я выразил большую радость. Слава Богу, сказал генерал Крымов. Пехотный же командир полка перекрестился. Я спросил его, почему он крестится. Разве так было плохо раньше? И командир начал рассказывать, как много несправедливостей делала старая Ставка. Теперь все переменится, говорил командир. Будет правда Царская".

И, действительно, из новой, Царской Ставки повеяло спокойствием, правдой и справедливостью.

Переломом к лучшему на фронте явилась так называемая Вильно-Молодечненская операция.

Вот в чем заключалась она. К концу августа, продолжая нажимать по всему фронту, немцы перешли за линию Вилькомир-Гродно-Пружаны-Кобрин. Наш Северо-Западный фронт, которым теперь командовал генерал Эверт, тянулся от озер, что севернее Свенцян на Троки-Ораны-Мосты-Зельва-Ружаны и озеро Черное у истоков Ясельды. Левый фланг этого фронта упирался в болотистое Полесье, которое отделяло этот фронт от Юго-Западного.

Севернее фронта генерала Эверта тянулся Северный фронт, подчиненный генералу Рузскому. Стык между Севериным и Северо-Западным фронтами был занят нашими слабыми по численному составу кавалерийскими частями. На это-то слабое наше место, и обрушились немцы в начале сентября. Собрав сильную ударную массу войск в районе Вилькомира, немцы обрушились на участок между Двинском и Вильной и прорвали его.

Левый фланг нашего Северного фронта отступил, загнувшись к Северо-Востоку, а правый фланг Северо-Западного отступил, загнувшись к Юго-Западу. В образовавшийся проход устремилась масса германской кавалерии. 1-го сентября немцы заняли Свенцяны. Их кавалерия с конной артиллерией продвинулась вглубь до района железной дороги Молодечно-Полоцк.

К 4-му сентября их конные части проникли, еще глубже в тыл по направлению к Минску. Положение нашего Северо-Западного фронта стало критическим. Его правый фланг был обойден. Противник зашел в тыл.

Новое командование (Государь и Алексеев) с честью вышло из того критического положения. Согласно распоряжению Царской Ставки было выполнено следующее. Северо-Западный фронт Эверта, упорно сражаясь, медленно отходил пока не достиг линии Сморгонь-Вишнев-Любча-Ляховичи.

В это же время на правом фланге загнутого С. Западного фронта была сформирована из, взятых с фронта, корпусов новая армия. Эта-то новая, созданная среди непрерывных боев, армия и начала наступление по зарвавшемуся противнику. Армия Рузского помогала своим наступлением. Наша конница действовала в тылу зарвавшейся кавалерии противника. Мало помалу, совокупными геройскими действиями всех этих войск, был достигнут блестящий успех. Уже к 10-му числу положение в районе прорыва значительно улучшилось. 15-го критическое положение миновало. К 17-му сентября загнутый было фланг был выправлен окончательно.

Смелый маневр германцев был побит искуссным контрманевром русского Главного командования и доблестью русских войск и их начальников. Эти бои вошли в военную историю под именем Вильно-Молодечненской операции.

В официальном сообщении Царской Ставки о той операции, от 19-го сентября, были следующие строки:

"Удар германцев в направлении Вилейки был решительно отбит и план их расстроен. В многодневных тяжелых боях, о напряжении которых свидетельствуют предшествовавшие сообщения, противник был последовательно остановлен, поколеблен и, наконец, отброшен.

Глубокий клин германцев, примерно по фронту Солы-Молодечно-Глубокое-Видзы был последовательно уничтожен, причем зарвавшемуся врагу нанесен огромный удар.

Планомерный переход наших войск от отступления к наступлению был совершен с уменьем и настойчивостью, доступными лишь высоко доблестным войскам".

Военный, историк расскажет когда-нибудь беспристрастно, как часто многое в той операции, казавшееся почти, невозможным, выполнялось блестяще только благодаря магическим словам: "По повелению Государя Императора", "Государь Император указал", "Государь Император приказал", что то и дело значилось и повторялось тогда в телеграммах генерала Алексеева разным начальникам.

Беспристрастный военный историк должен будет указать на то, сколь большую роль играл в успехе той операции лично Государь Император, помогая генералу Алексееву своим спокойствием, а когда нужно было, твердым и властным словом. Еще столь недавно растерянный (в роли Главнокомандующего С.-Западным фронтом), генерал Алексеев, как бы переродился, нашел себя, овладел своим умом и талантом. Таково было влияние на него спокойного и вдумчивого Государя. Это счастливое сочетание столь разных по характеру людей, как Государь и Алексеев, спасло в те дни русскую армию от катастрофы, а Родину от позора и, гибели.

Генерал Алексеев, знавший, какую роль сыграл в те дни Император Николай, II-ой, просил Его Величество возложить на себя за Вильно-Молодечненскую операцию орден Св. Георгия 4-ой степени. Государь горячо поблагодарил Алексеева, но отказал ему в его просьбе. Это мало кто знает, но это исторический факт. Генерального Штаба полковник Носков, заведовавший в то время в Ставке отделом прессы сообщает о том в своей брошюре: "Nicolas II inconue". Носков, с которым я не раз беседовал, лично знал о том от генерала Алексеева.

22-го сентября в 4 часа дня Государь отбыл из Ставки в Царское Село, куда и прибыл 23-го утром.

Сбылось предсказание Распутина, сделанное месяц тому назад о том, что Государь пробудет в Ставке не десять дней, а месяц. Об этом много говорили тогда во дворце. Кто верил в необыкновенные качества Старца, имели тому новое доказательство.

Продолжение следует

Поделиться в соцсетях
Оценить

ПОДДЕРЖИТЕ РУССКИЙ ПРОЕКТ

Последние комментарии
Загрузка...
Популярные статьи
Наши друзья
Наверх