ИЗ АРХИВОВ. «ГЛУХОТА». Иван Лысцов. 1969 г.

Изображенная на обложке очередной стихотворной книги года «День поэзии-1968» разъевшаяся жар-птица с двумя кедровыми «шишками» вместо хвоста и куриными ногами, призванная, очевидно, обозначать Поэзию, держит в своем орлином клюве черную розочку. Совпадение картинки с содержанием и формой помещенного в поэтической антологии стихотворного материала, конечно, случайное, но в чем-то и знаменательное. Да, именно так обстоят дела, что уже давно ставший почти постоянным состав членов редколлегии и составителей этого своеобразного поэтического «отчета за истекший период» из года в год — скажем помягче — не привлекает к участию в ежегоднике большой отряд поэтов.

В «Днях поэзии» печатаются творения в основном стихотворцев, так сказать, «благородного», «интеллектуального» толка. Очевидно, делатели «Дней поэзии» так разумеют свою задачу показать под одной обложкой весь «расцвет» нашей поэзии, все «единство» ее стилевых особенностей и «общность» тематики.

Я — за расцвет, единство и общность, безо всяких кавычек, нашей русской и многонациональной советской поэзии. Но расцвет, единство и общность интересов нашей поэзии невозможны без показа всего богатства ее оттенков и направлений, индивидуальных почерков и несхожих, но дополняющих друг друга голосов. Я — за то, чтобы в каждом новом «Дне поэзии» участвовали и такие известные, полюбившиеся читателю поэты, как Василий Федоров, удостоенный недавно Государственной премии РСФСР, и В. Котов, В. Гордейчев и В. Фирсов, — лауреаты премии Ленинского комсомола, Н. Агеев и С. Хохлов, Н. Благов и Г. Люшнин, В. Степанов, В. Журавлев и И. Молчанов, А. Марков и Н. Поливин, Б. Ручьев и В. Сорокин, В. Семакин и Вл. Федоров, В. Шошин и А. Прокофьев, Е. Исаев и Б. Орлов, А. Романов и О. Фокина, С. Викулов и В. Яковченко и многие другие. Отсутствие их в сборнике «День поэзии» просто непонятно.

Это ли не обеднение представления о нашей советской поэзии?

Непонятно также, почему сборник превратился из общесоюзного «Дня русской поэзии» просто в «День поэзии» в основном московских авторов, а теперь уж и в издание исключительно одних и тех же постоянных лиц.

Может быть, я ошибаюсь, и члены редколлегии действительно отбирают в ежегодник стихи, истинно выдающиеся по своим художественным достоинством и мыслям? Но тогда как объяснить публикацию таких вот рифмованных опусов, содержащих в себе целые строфы штампов и трафаретов, общих мест и прозаизмов, а то и автопародий: «Шел год юбилейный, октябрьский десятый, и в Грузию, не для коммерческих дел, из Франции прибыл ценитель завзятый, известный искусством старик винодел» и т. п. в «Чуде Грузии» М. Зенкевича; «Толстовская читальня — моя исповедальня! Почтовое окошко, аптека, неотложка, О парикмахерское чудо! Меня ты украшало худо» и т.п. в «Якиманке» Э. Котляр; «Мама! Веточка! Мама! Синичка! (?) На спине голубая (?) косичка. Кровь не пахнет (?!), не пахнет нисколько. Алым(?!) обручем (?!) в небо — и только... Только крика прощального зуммер (!)... Не нужна мне небесная манна, мне нужна моя смертная мама!» и т.п. в «Пяти стихотворениях о болезни моей матери» Ю. Мориц и т.д. и т.п.

Передо мною — десятки страниц убористого, сведенного в прозаические строки, выписок текстов подобной поэтической несостоятельности. Легко увидеть прямо в тексте тот факт, что большинство произведений авторов «Дня» не только не достигли, но и космически далеки от совершенства. С другой стороны, витиеватость, намеренная «осложненность» иных стихотворных поделок, претендующих на «мастерство», есть не что иное, как весьма посредственная маскировка скудости, а то и вовсе бессмыслицы содержания.

Многое в этом альманахе кричит о глухоте авторов иных виршев. И глухота эта вовсе не физического или музыкального свойства, а сугубо гражданственного ее толкования, когда посредственные «пиесы» и «перезвоны» наших песнопевцев все более и более замыкаются сами в себе, иллюстрируя бесплодность теории «искусства для искусства». С одной стороны, они сплошь и рядом оказываются элегиями личного, «исповедально»-возрастного ряда, или стихами о стихах, или же совсем не имеют отношения к нашей жизни, к делам, заботам и нуждам народа, а то и обладают специфическим, на обывателя рассчитанным, душком.

Вот вам строфы из стихов первого, самого многочисленного «исповедально»-возрастного плана: «Жить... будет, конечно не легче, но и вправду сказать — не трудней» (О. Дмитриев); «Доказать вы (Бог. — И. Л.) что хотели, насылая этот снег, возбуждая эти мысли? Что у страсти дух в плену? Что права я все превысил? Лямку честно не тяну?» (Н. Коржавин); «Скаредность наша и щедрость. Суетность наша и тщетность. Мужество или гордыня. Ханжество и добродетель (?)» (Ю. Левитанский); «Постарел я. Все иначе вижу... Я себя еще надеждой тешу — чудеса случаются в пути» (М. Соболь); «То воспряну, то пригорюнюсь, то я взбодрюсь, то опять усталость. Утром встану — как прежде юность. Гляну в зеркало — рядом старость» (Я. Хелемский); «А я так обмолочена, — почти и нет меня» (Н. Эскович) и проч. и проч.

Перечень нудный и прискорбный мелочностью житейских страстишек, которыми авторы обуяны исключительно во всех своих мало-мальски что-либо значащих поэтических розмыслах...

Не меньше того в «Дне поэзии-1968» и преимущественно «цеховых», узко литературных, высокопарных и праздных рассудочных грез о стихах: «Жемчужина — болезнь моллюска, поэзия болезнь души» (С. Поделков); «И снова пошел с пустым коромыслом за смыслом» (А Горюшкин); «Меня слова ночами мучили, как зубы (?!), не давали спать» (Р. Казакова); «Даже слову я не верю своему (?!)» (Н. Коржавин); «Не кладбище стихов, а кладезь животворный... Хранилище стиха, предания и долга, в поэзии Ока (речь идет о писателях, похороненных на Тарусском кладбище над р. Тарусой (притоком Оки — И. Л.) значительней, чем Волга (?!!!)» (В. Шаламов).

М-да, скажете вы, но не может же так быть, чтобы ни один из авторов — участников альманаха — не написал бы о жизни народной?..

Есть такие стихи. 0ни принадлежат перу Л. Татьяничевой, Н. Грибачева, И. Баукова, В. Туркина и некоторых других. Но, Боже, как их мало! Намаешься, пока отыщешь истинную поэзию, затерянную среди таких вот «перлов»: «Весь сад в дожде! Весь дождь в саду! Погибнут дождь и сад друг в друге»? Взаимоотношения сада и дождя в разной степени авторской бессмысленно-смысловой изощренности варьируются на протяжении всего этого длиннющего стихописания Б Ахмадулиной; «Под жестковатые синкопы (?) джаза вдруг шевельнулись руки-плавнички, и заскользили, чуть сгибаясь, ноги, изогнутые дрогнули тела... И чудится — языческие боги, завидуя (?), глядят из-за угла (!)» (Е. Благицина, «Твист»); «Садился обедать хоронил маму восемь лет хоронил маму бегал за хлебом» (без знаков препинания, — И. Л.), «Мы машем друг другу руками как плавниками в аквариумах разъезжающихся трамваев» (тоже без знаков препинания), (В. Бурич); «Мамы моей... в живых уже нет... Но за цветами не спрыгну с поезда. Не потому, что подводят лета и разучился я прыгать, а попросту скорость теперь не та! (?)» (Н. Глазков); «И весна придет!.. И фасоль взойдет! И горох взойдет! Ходят люди, ходят звери. Слава, слава ходикам!» (Ю. Мориц); «Над камином стучат ходики.. Где упали друзья — холмики... А другие пошли в физики. Мне о них разузнать — фигушки! (?)» (Р. Рождественский); «И солнце одно нам сияет, один на двоих кругозор, и все еще объединяет (!) похмельный сухой (!?!) помидор» (А Преловский, «Поэт», с посвящением «Я. Смелякову»); «Сквозь склеротические (!) скверы домой идут пенсионеры» (И. Шкляревский).

Устраивает вас, читатель, такое живописание «народной жизни»? Увы и ах.. Понимаю. А кого оно может устроить? Не потому ли недвижимой бумажной макулатурой, к тому же и дорогой («День поэзии-1968», стоит, например, 1 рубль 86 копеек!), лежат в книжных магазинах городов и в лавках сельской кооперации сии «кладбища стихов», которым уподобились в последние годы московские сборники жанра «легкой кавалерии» нашей литературы. Бедный Пегас...

Горше горького, а подчас и просто неприятно видеть, как иные наши стихотворцы не замечают или вовсе открещиваются ото всего родного, отечественного, народного. Вот строки из стихотворения Е. Храмова: «Вселеная безмерно расширяется, но что-то невозвратное теряется, и в этом, право, некого винить. Прощайте, песни долгие, протяжные, художества кузнечные, портняжные, прощай, лазурь и ясная финифть... Прощай, работа кустарей веселая, и звонницы, взнесенные над селами, и круглый ярославский говорок. Вы возвращаться к нам не обещаете, но, расставаясь с нами, нас прощаете и ничего не ставите в упрек (?)».

Росчерком досужего пера автор с какой-то легкой игривостью распрощался со всем родным и близким. Однако надобно ему возразить: не думают умирать, а, напротив того, возрождаются, чтобы навсегда остаться в сердце каждого русского человека, и его «песни долгие, протяжные», и народные художественные промыслы, объединяющие своих мастеров в целые государственные фабрики и коллективы, звучащие гордо и весело: Хохлома, Семенов, Городец, Федоскино, Палех, Гусь-Хрустальпый, Елецкая и Вологодская артели кружевниц и т. д. и т. п. Неистребим и «круглый ярославский», как и вообще волжский говорок, с которым, кстати, земляки Шаляпина и Горького дошли от Сталинграда до самого Берлина.

Беспредметными, самыми общими, праздными вопросами занята в своем путешествии по Франции М. Алигер: «Куда всю ночь спешите вы, французы? Какие назначенья или грузы? Куда? Какая радость иль беда баранку держит, знает направленье?..» Естественно, не связанная с французской жизнью, в этих своих мнимозначительных, детских вопросах поэтесса поистине неистощима. Вот она замечает, как шарит по ночному Парижу прожекторный луч Эйфелевой башни. И уже готова целая рать вопрошений: «Скажи хоть мне, чего он ищет? Начистоту. Всю истину. Не мучь. Виновников? Обрывка тайной нити? Тех праведников, что решают спор? Поступков? Откровения? Событий? Законов, позабытых с давних пор? На все недоумения ответа? Великодушья? Не томи меня! Надежды? Вдохновения? Огня? Чего еще?!» Ответа, конечно, не следует. И все же автору кажется: «Я связана навеки, неотвратимо, с ночью и с Парижем, с его деревьями, с его домами, с его французами, с его судьбой...»

«Во дни сомнении, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде того, что совершается дома? Но нельзя не верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» — писал в июне 1882 года, будучи во Франции, великий русский писатель Иван Сергеевич Тургенев.

И как-то странно через 87 лет читать нечто несуразное, дифирамбически-пародийное у М. Алигер в ее огромном французском цикле: «Чужой язык, чужой язык!.. Ты так волнующе велик...» и т.п.

Странное, двойственное, непривычное слуху всякого настоящего патриота родной русской земли впечатление производят стихи Н. Эскович и Б. Слуцкого. Первая, рассказывая о поездке в Смоленск, в стихотворении «Мюрат и вечность» пытается вызвать спустя полтора века в нас, русских людях, «сострадание» к отступавшим и мерзнувшим оккупантам: «Рябинку, побледневшую от зноя, как сочетать с кутузовской зимой и с пленными, когда их жег мороз! Краснил, синил, потом был милосерд. Не портил заостренных смертью черт. Уже я верю свято, что был мороз, что это здесь когда-то пришлось неважно коннице Мюрата, да, коннице блестящего Мюрата».

Что это? Признание излюбленного тезиса фальсификаторов истории о непосредственном «виновнике» гибели как наполеоновских, так и гитлеровских орд под Смоленском и Москвой от пресловутого «генерала Мороза», а не от руки возмездия всего нашего народа? Или же это всего-навсего юмор? Но юмором-то здесь, как видим, и не пахнет...

Скорее всего можно было бы счесть за юмор следующие строки Слуцкого, но больно уж о святой теме в них говорится: «Силу тяготения земли первыми открыли пехотинцы, поняли нашли и наблюли (?), а Ньютон — позднее подкатился (?). Мог ли он, оторванный от практики кабинетный деятель, понять первое из требований тактики, что солдата надобно поднять, что солдат, который страхом мается (?!), ужасом (?!), как будто животом (?!), в землю всей душой вжимается, должен всей душой забыть о том...»

Это уже клевета! Советский человек никогда не шел защищать свою Отчизну из-под некой палки, проглядывающей в этом сочинении. Одна из статей нашей Советской Конституции, гласящая, что защита Отечества есть священный долг каждого гражданина СССР, снизошла не «сверху», а есть плоть от плоти морально-патриотических качеств национального характера русского человека, вошедших в наше сознание с первых же дней Руси изначальной. Настоящий советский поэт, пишущий на такую священную тему, как защита Советской Родины, всегда вдохновится нетленными страницами великой национальной военно-патриотической поэмы «Слова о полку Игореве», «Слово» — это голос всего русского народа-воина — не захватчика, но отпорщика...

Что-то не пойму я составителей «Дня поэзии-1968», которые, дав полную волю вот таким резвым «байкам», не нашли места для стихотворений поэтов — представителей военно-патриотической лиры. Неужто стали они пасынками поэтического ежегодника?

Оторванность от нашей советской действительности и аполитичность, с одной стороны, мелочность и камерность «переживаньиц» — с другой, звучат в стихотворениях ряда авторов, представленных в сборнике.

Закрывая последнюю страницу «Дня поэзии» ушедшего года, досадливо, как от дурной мухи, отмахнешься от претенциозного лобово и наветнически звучащего заявления С. Кузнецовой: «В нас не вбивалось сызмала самосознанье нации» (самосознанье не «вбивается» — оно воспитывается). И размыслишь: «самосознанье нации» у советских поэтов есть. И есть оно в высшей, в хорошей степени, не противоречащей, а наоборот, направленной на укрепление дружбы народов, советского патриотизма, гражданственности. Однако голосов многих из этих поэтов не слышно. Неучастие названных мною и не названных поэтов в поэтическом ежегоднике не только создает неправильное и, я бы сказал, превратное представление о стилевом и идейном богатстве и разнообразии всей нашей русской советской поэзии, но и обкрадывает, затрудняет и без того сложный литературный процесс.

Иван Лысцов

Московская областная газета «Красное Знамя». 1969

P.S. Эта статья стала причиной десятилетнего запрета на публикацию произведений поэта.

24 апреля 1994 года за несколько часов до презентации в Москве своей книги «Убийство Есенина», Иван Васильевич был найден убитым в пруду возле дома, где он жил в районе проспекта Вернадского. Обстоятельства смерти до настоящего времени не выяснены. Последняя книга автора вызвала противоречивые читательские отклики, от апологетических до резко критических выпадов, обвинений в предвзятости и антисемитизме.