МАМА, ВЫВЕДИ МЕНЯ, МНЕ ПЛОХО ОТ ЕВАНГЕЛИЯ

Этот жар не брали таблетки. Дважды она пыталась войти в храм, и дважды неведомая сила швыряла её на пол без чувств. Она шагнула через порог в третий раз, понимая: сейчас всё решится...

***

Июль тринадцатого года стоял над деревней плотным, душным маревом, но пекло, в котором я оказалась, не имело отношения к погоде.

На календаре значилось восьмое число, день Петра и Февронии.

За окном деревянного дома, почерневшего от времени и дождей, лениво жужжала муха, бьющаяся о горячее стекло. Я сидела на кровати, сжав пальцами край простыни, и чувствовала, как внутри меня, где-то под ребрами, разгорается мартеновская печь.

Это случилось минуту назад.

Я, Катя, семнадцатилетняя студентка колледжа, отличница с ясным умом и планами на жизнь, допустила одну мысль. Она не была случайной — это был итог долгих недель юношеского бунта, того самого «умного» скептицизма, когда кажется, что вера — удел бабушек, а ты раскусила устройство вселенной.

«А если Его нет?» — подумала я, глядя в потолок. И следом, чтобы закрепить «свободу», мысленно произнесла грязную, липкую брань в адрес Святого Духа. Словно плюнула в Небо.

Ответ пришел без паузы. Не было ни грома, ни молнии. Просто в одну секунду воздух вокруг меня сгустился, став тяжелым, как свинец, а тело охватил нестерпимый, неестественный жар. Словно кожу содрали, а мясо посыпали раскаленным пеплом.

— Мне жарко... — прошептала я, но собственный голос показался чужим.

Самое страшное началось в голове. Мой разум, еще минуту назад послушный и логичный, превратился в сломанный приемник, поймавший адскую волну.

В сознании, перекрывая мои собственные мысли, закрутилась карусель из похабных рифм. Имена Христа, Богородицы, святых, которые я знала с детства, теперь смешивались с отборным, черным матом.

Я тряхнула головой, пытаясь отогнать это, как назойливую осу, но голос внутри лишь прибавил громкость.

— Ба, мне плохо, — я вышла на кухню, держась за стену. Ноги были ватными, но ступни жгло, будто я ступала по угольям.

Бабушка оторвалась от плиты, вытирая руки о передник. Она посмотрела на меня с тревогой, но быстро списала всё на свой лад.

— Перечитала своего Гарри Поттера, вот и дурь в голове, — вздохнул дед, входя в дом. От него пахло стружкой и табаком. — Лежишь целыми днями с книжкой, мозг закипел.

Вечером дед, кряхтя, принес молоток и свой старый нательный крестик на шнурке.

— Вот, — сказал он, примериваясь к бревенчатой стене у моего изголовья. — Чтоб бесы не шалили.

Раздался сухой, короткий стук: тук-тук-тук. Гвоздь легко вошел в старое дерево. Дед повесил крестик, перекрестился размашисто и удовлетворенно хмыкнул, считая вопрос решенным. Он был простым человеком, для него духовный мир был понятен: есть Бог, есть бес, есть крест-оберег.

Я смотрела на этот крестик, и меня трясло от ужаса. Потому что гвоздь в стене не помог. «Радио» в голове взвыло еще яростнее, выдавая такие конструкции хулы, от которых, казалось, должны свернуться уши. Я закрыла глаза, надеясь уснуть, но темнота под веками лишь усилила ощущения. Жар не спадал.

— Дай градусник, — потребовала бабушка на следующее утро, видя мои красные глаза и искусанные губы.

Я сунула под мышку холодное стекло. Мне казалось, ртутный столбик сейчас взорвется, пробьет верхушку шкалы. Меня знобило, пот лился ручьем, одежда липла к спине.

— Тридцать шесть и шесть, — бабушка поджала губы, разглядывая шкалу. — Катька, ты чего удумала? Учиться не хочешь? В колледж лень возвращаться?

— Я горю, ба... Я правда горю, — я заплакала, но слезы были горячими, как кислота.

— Хватит придуряться. Здоровая девка, кровь с молоком. Иди воды попей.

Так начался мой персональный ад. Дни слились в одну тягучую, раскаленную ленту. Я не спала. Вообще. Стоило закрыть глаза, как мозг начинал генерировать хулу с удвоенной скоростью.

Я лежала в темноте, глядя, как лунный свет ползет по половицам, и шептала: «Господи, прости, это не я...», но тут же мысль перебивала меня гадостью. Дедушка привез из райцентра мощное снотворное. Я выпила таблетку. Тело обмякло, руки перестали слушаться, но сознание осталось ясным! Я лежала парализованной куклой, не в силах пошевелить пальцем, и слушала, слушала этот грязный поток внутри черепной коробки.

Когда приехали родители, я встретила их тенью. Осунувшаяся, с синяками под глазами, в промокшей от пота футболке.

— Что с ней? — голос мамы дрогнул.

— Симулирует, — отрезала бабушка, громыхая кастрюлями. — Температуры нет, врачи ничего не найдут. Блажь это.

Мама потрогала мой лоб. Он был влажным, но не горячим.

— Мам, пап, — я схватила отца за руку, — отвезите меня к священнику. Пожалуйста. Я не могу больше.

В моих глазах было столько животного страха, что они не стали спорить. Мы сели в машину. Кондиционер работал на полную, но я задыхалась от духоты. Казалось, этот жар исходит от меня самой, нагревая салон.

Мы рванули в Москву, к знакомому батюшке. Пять часов дороги, пять часов борьбы с желанием выпрыгнуть из машины на ходу, лишь бы ветер остудил лицо.

Дверь храма была заперта.

— В отъезде отец Анатолий, — сказала уборщица, выжимая тряпку в ведро. — Через неделю будет.

Я сползла по стене. Неделю? Я не проживу неделю. Я сгорю дотла, от меня останется только горстка серой пыли и эхо проклятий.

— Поехали обратно, — глухо сказал папа. — По дороге заскочим в Гагарин. Там храмов много. Гжатск все-таки, старый город.

Гагарин встретил нас пыльной зеленью и провинциальной тишиной. Мы тыкались в закрытые ворота одного храма, другого... Казалось, Бог закрывает от меня двери. «Ты сама этого хотела», — шептал голос внутри. — «Ты же усомнилась. Получи пустоту».

Наконец, мы нашли открытую церковь — Вознесения Господня.

Внутри было прохладно и сумрачно. Пахло ладаном и воском — запах, который раньше мне казался просто «церковным», а теперь воспринимался как лекарство, до которого еще нужно доползти.

Нас встретил отец Роман. Молодой, с добрыми, внимательными глазами. Он не стал спрашивать, почему меня трясет. Он просто накрыл мою голову епитрахилью.

Это была моя первая в жизни настоящая исповедь. Я говорила сбивчиво, глотая слова, стыдясь произнести вслух то, что крутилось в голове. Я ожидала, что он отшатнется, прогонит. Но он стоял спокойно, как скала, о которую разбиваются грязные волны.

— Это брань, Катя, — тихо сказал он. — Не твои это мысли. Дух Святой не оставит, если каешься. Враг нападает на тех, кто ему важен. Терпи.

Он прочитал разрешительную молитву. Я ждала, что жар исчезнет мгновенно, как по щелчку выключателя. Что «радио» замолкнет.

Мы вышли из храма. Солнце ударило в глаза.

— Ну как? — с надеждой спросила мама.

Я прислушалась к себе. Печь внутри продолжала работать. Мерзкие стишки снова застучали в висках.

— Не помогло, — выдохнула я, чувствуя, как отчаяние подкашивает колени.

Родители переглянулись. В их взгляде читалась растерянность. Медицина бессильна, церковь — вроде тоже... Что делать?

— Надо вернуться, — упрямо сказала я, вцепившись в ручку двери автомобиля. — Пап, давай вернемся. Я не могу так ехать.

Мы вернулись. Отец Роман, увидев нас снова, не удивился.

— Пойдем, — сказал он просто. — Тут у нас за алтарем есть могилка. Игумен Никон, в миру Николай Воробьев. Слышала?

Я помотала головой. Мне было все равно, кто там лежит, лишь бы помог.

Мы подошли к скромному надгробию. Белый крест, цветы, тишина, прерываемая лишь шелестом листвы.

— Он великий был духовник, — отец Роман положил руку мне на плечо. — Он как раз про скорби много писал. И про помыслы. Попроси его. Своими словами, как умеешь. Как другу пожалуйся.

Я упала на колени перед могилой. Земля была твердой, утоптанной тысячами ног.

«Отче Никон, — шептала я, и слезы наконец прорвались, но теперь это были слезы боли, а не обиды. — Помоги. Я не хочу хулить Бога. Я не хочу этого огня. Заставь это замолчать...»

После молитвы отец Роман исповедовал меня во второй раз. Тщательнее. Дольше.

Я вышла за ограду. Стало легче дышать, но ядро жара, тот самый урановый стержень в груди, никуда не делся. Он просто перешел в тлеющий режим.

Родители уже начали нервничать. День клонился к вечеру, впереди долгая дорога, а «чуда» не происходило.

— Катюш, поехали, — мягко, но настойчиво сказала мама. — Мы сделали всё, что могли. Дома отдохнешь.

Мы поехали. Но через десять километров, когда купола Вознесенского храма уже скрылись за поворотом, я поняла, что совершаю ошибку. Я везу своего мучителя с собой.

— Разворачивайся! — мой крик хлестнул по нервам в тесной тишине салона.

Отец ударил по тормозам. Машина клюнула носом, ремни безопасности врезались в плечи.

— Катя, ты издеваешься? — папа, обычно сдержанный, с силой сжал руль. — Мы только что оттуда. Ты исповедовалась дважды. Мы молились на могиле. Чего ты ещё хочешь?

— Я не могу ехать с этим, — я царапала обивку сиденья, чувствуя, как печь внутри разгорается с новой силой, будто бесы обрадовались, что мы отступили. — Папа, пожалуйста! Я чувствую, что надо вернуться. В третий раз. Бог любит троицу... Ну пожалуйста!

В зеркале заднего вида я поймала взгляд матери. В нём смешались страх и усталая жалость. Она видела, что я не капризничаю, а погибаю.

— Давай вернёмся, Сереж, — тихо сказала она. — Видишь же, не отпускает девку.

Мы развернулись через сплошную, нарушая все правила. Гжатск, казалось, ждал нас, затаившись в вечерних сумерках. Вознесенский храм стоял темным силуэтом на фоне догорающего заката. Служба уже шла полным ходом.

В этот третий раз я перешагнула порог храма, и если до этого мне было просто жарко, то теперь на плечи навалилась могильная плита.

Голос клироса доносился словно сквозь вату. «Радио» в голове, почувствовав угрозу, взвыло на ультразвуке, выкрикивая такие мерзости, от которых хотелось вырвать себе язык.

Я сделала шаг к центру. И тут меня повело.

— Мама... — прохрипела я.

Перед глазами поплыли черные круги, усеянные колючими искрами. Стены храма качнулись и поехали в сторону.

В ушах нарастал тонкий, сверлящий звон, перекрывая молитву. Ноги стали чужими, ватными, они больше не держали тело. К горлу подступил тошный ком. Это был не обморок, а удар. Меня выталкивало оттуда физически, как пробку из перебродившей бутылки.

— Идем, идем на воздух! — мама подхватила меня под локоть, и мы, спотыкаясь, вывалились в притвор, а потом и на крыльцо.

Свежий вечерний воздух ударил в лицо. Я жадно хватала его ртом, как рыба, выброшенная на берег. Головокружение начало отступать. Звон стих.

— Всё? — с надеждой спросила мама, убирая прилипшую прядь с моего потного лба. — Полегчало? Поедем?

Я прислушалась к себе. Жар никуда не делся. Он сидел внутри, затаившийся, злобный.

— Нет, — упрямо мотнула головой я. — Ещё раз.

Мы вошли снова.

Реакция была мгновенной. Стоило мне приблизиться к той невидимой черте, где стояли молящиеся, как тошнота вернулась с удвоенной силой. Сердце колотилось где-то в горле, перебивая дыхание. Темнота в глазах. Свинцовая тяжесть в затылке.

— На выход! — скомандовала мама, видя, что я сейчас рухну на пол.

Мы снова оказались на улице. Я сидела на деревянной лавочке, уронив голову на колени. Меня трясло мелкой, противной дрожью.

Отец стоял рядом, курил, нервно стряхивая пепел, и смотрел куда-то в сторону. Он не знал, чем помочь. Никто не знал.

— В третий раз, — прошептала я, поднимаясь. Ноги не слушались, но внутри было отчаянное понимание: сейчас или никогда. Если я уеду сейчас, этот огонь сожрет меня заживо.

Мы зашли. В храме было тихо, священник читал Евангелие. Его голос звучал ровно и строго.

И тут меня накрыло окончательно.

Это было похоже на короткое замыкание. В голове что-то щелкнуло, и тело перестало мне подчиняться. Я начала оседать, хватаясь руками за воздух. В груди всё сжалось в тугой, болезненный узел, готовый разорваться. Мама, уже не церемонясь, подхватила меня поперек туловища и буквально выволокла на улицу.

Мы рухнули на лавку. Я дышала тяжело, с хрипом, ожидая привычной боли, привычного жара, привычного гула голосов...

Но ничего не происходило.

Я замерла.

Тишина.

Огромная, звонкая, прохладная тишина.

Та самая мартеновская печь внутри — погасла. Рубильник выключили. Просто щелк — и нет тока.

По инерции в голове ещё проскочила пара обрывков чужих мыслей, как остаточное вращение колеса, но они были слабыми, обескровленными, лишенными яда. А главное — ушел жар. Тот самый, липкий, нездоровый жар, мучивший меня неделями.

Я чувствовала, как вечерняя прохлада касается кожи, и кожа — о, чудо! — отвечает ей нормальной человеческой реакцией. Мне стало зябко.

— Мам... — я подняла на неё глаза. — Всё.

— Что всё? — не поняла она, роясь в сумке в поисках воды.

— Прошло. Совсем.

Дверь храма скрипнула. На крыльцо вышла пожилая свечница в белом платке, та самая, что смотрела на мои метания с суровым сочувствием.

— Что, деточка, плохо было? — спросила она, щурясь на заходящее солнце.

— Очень, — кивнула я.

— А ты знаешь, что батюшка читал, когда тебя так скрючило? — она понизила голос до шепота.

— Евангелие про гадаринского бесноватого. Как Господь легион бесов в свиней выгнал. Вот в этот самый момент тебя и вынесло.

Я сидела, оглушенная. Пазл сложился. Все мои «умствования», весь мой гордый скептицизм рассыпались в прах перед этой грубой, зримой реальностью духовной битвы. Я, начитанная девочка, отрицавшая дьявола, получила наглядный урок: духовный мир реален, и он не терпит пустоты или плевков.

Но там же, на этой грани, есть Тот, Кто может запретить бурю одним словом. И есть святые, вроде игумена Никона, которые даже из-под земли подают руку помощи, когда живые уже бессильны.

Обратная дорога была другой. Я спала на заднем сиденье глубоким, детским сном без сновидений. Машина укачивала, папа вел осторожно, будто вез хрустальную вазу. Жар не вернулся.

Лето заканчивалось девятнадцатого августа. На Яблочный Спас.

Утро выдалось пронзительно ясным, с тем особым, прозрачным светом, который бывает только в конце августа, когда небо становится выше, а тени — длиннее.

Я шла к подруге на день рождения. В руках у меня был пакет с подарком и корзинка яблок, только что освященных в церкви. От них пахло медом, воском и начинающейся осенью. Я вдохнула этот воздух — чистый, прохладный, наполненный озоном.

Вспомнила июль. Вспомнила запах гари и серы, который преследовал меня, казалось, даже во сне. Вспомнила ту иссушающую духовную жажду и физический огонь. Сейчас во мне было тихо. Не пусто, а именно тихо — как бывает в вымытой комнате перед приходом гостей.

Мысли-паразиты пытались возвращаться еще пару раз, вяло и неуверенно, но теперь я знала оружие против них. Я не спорила с ними, не ужасалась — я просто крестилась и звала Бога. И они растворялись, как дым на ветру.

Я остановилась посреди улицы, подставив лицо ветру. Я была здорова. Не просто здорова телом, а исцелена в том глубоком смысле, когда сломанную кость не просто срастили, а сделали крепче, чем она была до перелома. Я знала теперь, что жизнь — это не только то, что можно потрогать или измерить градусником. Жизнь — это постоянное присутствие Невидимого. И иногда, чтобы увидеть Свет, нужно пройти сквозь тьму и трижды вернуться к закрытой двери, пока тебе не откроют.

Эта история произошла с нашей подписчицей, той самой Екатериной.

Сергий Вестник