АЛАРИКУС АД ПОРТАС! ГОТЫ ПОД СТЕНАМИ РИМА. Часть первая.

Опубликовано 09.07.2019

АЛАРИКУС АД ПОРТАС!

Многим царям приходилось представлять битву с неясным исходом в качестве своей победы. Однако поражение, нанесенное главнокомандующим всеми вооруженными силами западной части Римской империи (окончательно разделившейся надвое в 395 г. п. Р.Х., но формально продолжавшей считаться единой) полувандалом Флавием Стилихоном царю вестготов Алариху (или, как его называли римляне, Аларику) под городом Вероной, было столь очевидным, отступление вестготов в Иллирию столь удручающим и явным свидетельством их неудачи, что можно сказать: ни один диктатор, узурпатор, выскочка не смог бы удержаться после столь сокрушительного фиаско у власти. То, что дважды разбитый Стилихоном Аларих все-таки у власти удержался, свидетельствует о привязанности сохранивших ему верность вестготов к своему военному предводителю. Как и о том, что Аларих, стал для них, как в дни побед, так и в дни поражений, чем-то большим, чем военный предводитель или находчивый организатор походов «за зипунами». Именно его поражения и уроки, извлеченные из них Аларихом, свидетельствуют, что институт царской власти у вестготов стал свершившимся фактом. Учреждением, не менее прочным и надежным, чем у их остготских собратьев, имевших в лице могущественного Германариха царя в полном смысле этого слова и древний царский род, которому хранили нерушимую верность «даже и до смерти».


Кстати говоря, ставшее неким «общим местом» прочно устоявшееся представление об Аларихе, как о вестготском «безупречном молодом герое», с юных лет озаренном аурой грядущего царственного могущества и полководческой славы, нуждается, на наш взгляд в трезвой и критической переоценке. «Безупречному» готскому герою не раз приходилось прибегать ко всяческого обманным маневрам, хитростям и уловкам, вести переговоры, торговаться. Да и не был Аларих в пору своей славы таким уж молодым. Ни один источник не сообщает нам дату рождения Алариха. Из поэмы римского стихотворца Клавдиана нам известно лишь, что Аларих родился на острове Певка в устье Истра-Данувия (современного Дуная). В 376 г. его народ, перейдя римскую границу, двинулся на юг. В то время Аларих был еще отроком. В 379 г. он уже принимал участие в битвах. Значит, достиг уже, как минимум 16-летнего возраста. Или, скорее, 18-летнего, ибо о его участии в битвах уже достаточно широко известно (значит, он должен был к тому времени составить себе имя, прославиться как доблестный, «знатный», т.е. «известный», боец). Следовательно, он должен был родиться примерно в 360 г. п. Р.Х. И, соответственно, в кровавые годы битв при Полленции и Вероне Аларих был «не мальчиком, но мужем», разменявшим пятый десяток. Полным энергии и сил вестготским воином 42-43 лет от роду. Не «молодым героем», а умудренным опытом, закаленным в боях и многотрудных походах зрелым мужем.


На вопрос, почему Аларих все время стремился на Запад, хотя в Константинополе сидел на троне столь же слабый император (причем не поддерживаемый искусным регентом и полководцем, вроде Стилихона), невозможно дать исчерпывающего ответа, не учитывая двух обстоятельств. Во-первых, интриг евнуха Евтропия (фактически правившего восточной половиной Римской империи вместо ее безвольного самодержца Аркадия), все время старавшегося перенаправить готов с римского Востока на римский Запад. Во-вторых, присутствия на всем пространстве юго-восточной Европы между Истром и Босфором новой, чрезвычайно динамичной силы – гуннов, вторгшихся туда в 375 г. Как ранее – готы, гунны поначалу были вполне довольны своей ролью римских военных колонистов-«федератов». Подавлять, по приказу римских властей, восстания и мятежи в разных частях империи, изучать, под руководством опытных римских полководцев, римское военное искусство, да еще и получать за это жалованье и часть добычи – все это было гораздо выгоднее, чем воевать с римскими легионами. Аналогичным трезвым подходом руководствовался и Аларих. Не видевший смысла в том, чтобы воевать на территории Второго Рима с «дикими» гуннами или с «цивилизованными» гуннами на римской службе (с которых взять было нечего). Особенно с учетом тяжелых потерь, нанесенных гуннами остготам. Война всегда – рискованное дело, но прежде всего – предприятие с целью захвата добычи. Добычу же в охваченной перманентными смутами и волнениями римской Европе Аларих мог получить без особого риска лишь в италийских и галльских городах Западной империи.


Вот в чем был, по мнению ряда историков (например, Германа Шрайбера), его мотив (или один из мотивов в целом клубке мотивов, который нам вряд ли сегодня удастся распутать). Честолюбивое стремление захватить Первый Рим, раскинувшийся на Тибре, войти в историю покорителем Вечного Города, главы мира, давшей свое название всему миру, по трезвом размышлении, вряд ли было главным побуждением зрелого Алариха, хотя, возможно, в юности он мечтал именно об этом. Да и его мечта о создании великой германской державы, великого царства, столь часто приписываемая героям Великого переселения народов не только авторами исторических романов XIX-ХХ вв., представляется весьма сомнительной. Ибо об Аларихе можно сказать лишь одно: царство его было очень даже «от мира сего». Он думал не об абстрактных, а об очень конкретных вещах, и, прежде всего, о добыче и хлебе. Готы, долгое время ведшие оседлую жизнь, в ходе своих дальних странствий опять стали наполовину кочевниками. Наблюдая за жизнью в умиротворенной римлянами и так долго пользовавшейся благами «пакс романа», «римского мира», части света под названием Европа, готы усвоили горький урок: войной можно жить лучше, чем полеводством. А трудолюбивые народы постоянно становятся жертвой народов воинственных. В таких условиях и с учетом такого опыта воинственный и мужественный народ готских странников вряд ли мог (или хотел) основать прочное государство.


«Его (Алариха – В.А.) политика была направлена не на основание германского царства; напротив, он стремился стать, в рамках существующих условий, стать военачальником (на римской сужбе – В.А.) в Восточной, а впоследствии – в Западной империи и обеспечить своим войскам землю и пропитание» (Дювель).


Нисколько не пытаясь идеализировать этого сурового воина, в данной связи необходимо подчеркнуть, что Аларих действовал трезво, разумно и целесообразно. И менее эмоционально, чем Стилихон, а впоследствии - царь гуннов Аттила и царь вандалов Гейзерих. А под властью завоевателей, в чьих действиях отсутствует эмоциональный момент, завоеванные ими земли и их покоренное население страдают, несомненно, меньше.


На основе событий кратчайшего, по историческим меркам, семилетнего периода между битвой под Вероной, в которой Стилихон пролил реки готской крови, и захватом Аларихом Рима на Тибре, можно без труда сравнить отношение обоих боровшихся между собой полководцев к вопросам гуманности и веры, проверить, кто из них был более человечным и религиозным. А так как в этот период в северной Италии неожиданно появился перешедший Альпы совсем дикий идолопоклонник – ежедневно приносящий своим богам жертвы германский князь Радагайс – мы можем рассмотреть совокупно всю «троицу»: православного христианина Стилихона (с его тайными, носящими скорее эстетический, чем мировоззренческий, характер, симпатиями к умирающему язычеству), откровенного язычника Радагайся и арианина, христианина-еретика Алариха. Отличающихся друг от друга, в первую очередь, не исповедуемой ими религией, а деяниями, которые совершали сами или совершать которые дозволяли другим.


Пока август Запада Гонорий трусливо отсиживался в окруженной малярийными болотами крепости Равенне (куда в 402 г. была из страха перед готами перенесена из Медиолана, современного Милана, столица Западной имперни), патриций Стилихон решил в 405 г., с помощью предусмотрительно пощаженных им готов Алариха, осуществить, наконец, свой давний план – отнять у Восточной империи префектуру Иллирик (на тот момент – фактически Грецию и все земли к северу от Греции до Дануба). Аларих со своим вестготским войском ожидал в Эпире подхода Стилихона, чтобы присоединиться к своему недавнему врагу. Но планы Стилихона и Алариха были нарушены вторжением в Италию орд Радагайса (Радагеса).


Радагайс (не упоминаемый в «Гетике» Иордана – нашем главном источнике сведений об истории готов - ни единым словом) был для греко-римлян «человеком из ниоткуда», «князем, пришедшим с холода». Последний латинский Отец Церкви святой епископ Исидор Севильский (или Гиспальский, годы жизни: 560-636) упоминает имя Радагайса под 399 г., когда, по его утверждению, «готы разделили своё царство на две части между вождями Радагайсом и Аларихом». Святой Проспер Аквитанский (390-460) относит вторжение в Италию «готов под началом Радагайса и Алариха» к 400 г. Но датировка «варварского вторжения» Исидором и Проспером противоречат довольно подробным сведениям более ранних историков, и потому обычно первое появление имени Радагайса в истории относят к 405 г. В основе сообщений обоих святых историографов, несмотря на их неточность, объясняемую, кроме всего прочего, и временной дистанцией, лежат реальные факты. Как известно, в начале V в. племена готов были рассеяны на большой территории. И Аларих возглавлял только часть племён, осевших на правобережье Истра-Данувия в 380-х гг. За Истром же обитали другие готские племена, подчинённые гуннам и периодически стремившиеся вырваться из-под гуннской «опеки».


Факт прихода полчищ Радагайса из мест, не затронутых греко-римской цивилизацией, особо подчеркивается церковным историком Павлом Орозием, сравнивающим гота-идолопоклонника Радагайса с уже хорошо известным во всей Римской империи готом-христианином Аларихом (то, что тот был арианином, православного Орозия, как видно, не смущало). Радагайс, по Орозию, «язычник, варвар и сущий скиф…, с ненасытной жестокостью в убийстве любил само убийство», в то время как Аларих был христианином, с которым можно было иметь дела и заключать соглашения (курсив наш – В.А.), который воевал за добычу и деньги, но не ради разрушений и убийств. Радагайс же выделялся своим «варварством» даже среди прочих «варварских» вождей.


Как писал восточно-римский историк Зосим, или Зосима (родом – грек), Радагайс собрал подчиненные ему народы – «кельтов и германские племена, обитающие за Истром и Реном», и двинулся с ними на юг. Вероятно, он первоначально продвигался на юго-восток, где мог захватить плодородные земли, но затем отклонился на юг, из-за гуннов. Поскольку от гуннов германцы всегда терпели несравненно больший ущерб, чем от римлян. Если Радагайс был (ост)готом (как полагали Павел Орозий - современник Радагайса наиболее точно и подробно описавший его нашествие -, Проспер Аквитанский, Исидор Гиспальский, или Севильский, и др.), то уже сама этническая принадлежность вождя «варварских» орд объясняет, почему он направился именно в Италию. Будучи остготом, он спасал от гуннов ядро своих «вооруженных мигрантов» - часть остготского народа, усиленную примкнувшими к ней мигрирующими на юг кельтскими и германскими племенами (позднейшие историки считают их вандалами и алеманнами, основываясь в основном на географической близости этих племён к месту событий). Стремясь скорее вывести своих остготов «со товарищи» из гуннской «сферы влияния» в Италию. Хотя и там не избежал грозящей его воинству от гуннов гибели. По максимальной оценке (данной Зосимом), союз племен под руководством Радагайса (и двух других князей) насчитывал (включая женщин, стариков, детей и состоявшую из пленников-рабов обозную прислугу), 400 000 человек, по минимальной (данной блаженным Августином) – «более 100 000». Неудержимой волной он приближался с севера к реке Арн (нынешней Арно).


В своей «Истории против язычников» Павел Орозий сообщает о торжественной клятве Радагайса, который, «как это в обычае у сего рода варварских племен, всю кровь римского народа обещал доставить в питье своим богам». Черный пиар? Черт его знает!


«Варварская» орда разделилась на три части (все вместе «вооруженные мигранты» Радагайса не смогли бы прокормиться) и медленно наступали на Ветхий Рим (среди населения которого стали распространяться антихристианские настроения – во всех бедствиях «мировой» державы винили христиан, преследовавших римское «родноверие» и даже удаливших при Феодосии I из сената статую Виктории – римской богини победы).


После опасности, только что навлеченной на Италию Аларихом, над Первым Римом нависла новая угроза. Были спешно вновь отремонтированы городские стены. Стилихон, согласно Зосиму, стянул в район города Пизы 30 воинских подразделений из Лигурии. Иногда под этим понимают 30 легионов, но это представляется маловероятным. Поскольку во всей западной половине Римской империи тогда насчитывалось всего 86 легионов. Скорее всего, Стилихон смог собрать 30 когорт (примерно 15 000 воинов). Усилив их конными отрядами «федератов» под началом гунна Ульдина (Ульдиса) и гота (!) Сара (как видим, готы дрались против готов – как под римскими, так и под собственными знаменами). Об опасности сложившегося положения свидетельствует принятый весной 406 г. указ сената, дозволявший освобождение рабов с последующим призывом их в ряды римских войск.


Когда полчища Радагайса, продвигавшиеся, вследствие своего разноплеменного состава, очень медленно, приблизились к Флоренции, Стилихон напал на них. На этот раз во вражеском войске не было никого, кто был ему известен или нужен, и кого следовало бы щадить. К тому же Радагайс (к «грабь-армии» которого, согласно нескольким источникам, примкнули некие аланы, отличные от панцирных аланских конников, служивших Риму верой-правдой под орлами Стилихона) на своем пути по северной Италии разрушил много городов, оставляя за собой широкую полосу выжженной земли. Так что Стилихон был вынужден проявить не только твердость но и классическую «староримскую» жестокость. Чтобы «буий варвар» (как писал Иван Грозный о крымском хане) Радагайс не счел римского военного магистра «слабаком», тот счел необходимым «шхерануть его со страшной силой».


В живописной долине под Фезулами (ныне – Фьезоле), всего в паре миль от осажденной Радагайсом Флоренции, произошло долгожданное сражение (а точнее – бойня). Стилихон отбросил «варваров» на несколько миль от Флоренции к скалистым высотам Фезул, где «варвары» заняли неприступную позицию. Стилихон окружил высоты линией полевых укреплений, чтобы взять врага измором. Томимые голодом и жаждой, «варвары» ринулись в бой. Но вылазка гарнизона Флоренции и наступление войск Стилихона лишили германцев Радагайся, оказавшихся «меж двух огней», всякой надежды на победу. А высокие склоны Фезульской долины исключили возможность спасения бегством (во всяком случае – женщин, детей и обозной прислуги). Да и переправиться обратно через Арн оказалось невозможно. Ловушка захлопнулась. Конечную фазу битвы источники описывают по-разному. Согласно одним источникам, Стилихон великодушно позволил своим гуннским союзникам под предводительством Ульдина истреблять окруженных до тех пор, пока «рука бойцов колоть устала». Грозные гуннские «кентавры», спастись от которых германцы Радагайса тщетно пытались, уйдя от них в Италию, настигли беглецов и там. Если гуннские «федераты» Стилихона и не истребили всех взятых в окружение германцев до последнего, то спастись от бойни удалось совсем немногим. Или – многим, если верить другим источникам. Указывающим, что, вследствие многочисленности «варваров», плененных Стилихоном под Фезулами, средняя стоимость раба на италийском рынке «говорящих инструментов» (как именовали рабов римские юристы) снизилась в 12 раз. По утверждению Павла Орозия «количество пленных готов было столь велико, что толпы людей продавали повсюду как самый дешёвый скот, по одному золотому за каждого».Учитывая внушительную численность полчищ Радагайса (от 100 до 400 тысяч человек обоего пола), даже после битвы «на уничтожение» при Фезулах в живых осталось, возможно, от 60 до 150 тысяч женщин, девушек и девочек. Больше, чем могли вместить и сбыть (хотя бы с минимальной прибылью) все рынки рабочей (т.е. рабской) силы западной половины Римской «мировой» империи. Так что, возможно, пришлось пустить в расход и часть пленниц. Когда спрос ниже предложения, избыток товара уничтожают, чтобы не сбить окончательно цену…


Сам Радагайс, сложивший оружие на условиях сохранения жизни ему и его сыновьям, был, тем не менее, убит римлянами вместе с сыновьями в 406 г. Это – к вопросу о верности договорам, коварстве и вероломстве. Интересно, был ли «варвару из варваров» Радагайсу известен коренной принцип римского права «пакта сунт серванда» («договоры должны соблюдаться»), и что он думал о соблюдении римлянами этого принципа. Восточно-римский историк VI в. Марцеллин Комит (просьба не путать с жившим гораздо раньше Аммианом Марцеллином!) в своей хронике, охватывающей период от вступления на престол императора Феодосия I Великого (379 г.) до первых лет царствования императора Юстиниана I Великого (534 г.), называет виновником казни Радагайса, сдавшегося под клятву Стилихона, не самого военного магистра и регента Запада, а его союзника - готского вождя Сара. Но римлянам было не впервой проявлять «пуническое» вероломство, особенно – с «варварами». Олимпиодор, к примеру, писал в своем рассказе о гибели гуннского вождя с очень «по-римски» и даже «по-христиански» звучащим именем Донат около 412 г.: «Донат, коварно обманутый клятвой, был преступно умерщвлён»,причем виновниками смерти вождя гуннов являлись римляне или их союзники.


12 000 пленных воинов Радагайса (самых отборных, оптиматов - только готов) патриций Стилихон зачислил в свое войско (остальных «римский вандал» продал в рабство, большинство из них вскоре скончалось от истощения и болезней).).

Так Рим продолжал сам приближать к себе своих будущих могильщиков. Правда, все они, принятые Римом под свое крыло, могли кой-как сражаться. Сражаться приходилось повсеместно и всегда. Но прийти к власти в Римской империи, пользоваться этой властью, создавать себе сильные позиции, все это было возможно лишь, внимательно изучив ее традиционных властителей, уже 600 лет правящих ею хозяев – римский господствующий класс - и их систему управления. И римскую систему руководства войсками на марше, в бою и на учениях.


Владыка гуннов Ульдин, сражавшийся за Ветхий Рим под руководством Стилихона, был, вероятно, «царем» не в большей и не в меньшей степени, чем побежденный им Радагайс. Но он был, вероятно, дедом Аттилы. И в его внуке взошел посев, брошенный дедом в землю в ходе «битвы на уничтожение» под Фезулами.

Гуннские «федераты», словно предугадывая это, сплотились вокруг вандала Стилихона, денно и нощно защищая военного магистра Запада своими луками, мечами и телами. Германцы были их заклятыми врагами (несмотря на периодически заключавшиеся гуннско-германские военные союзы за Рим или против Рима).


Германские «федераты» Стилихона были готовы изрубить гуннов на куски. Что и сделали, под руководством остгота Сара, несколько позднее, когда Стилихона постигла опала. А римские придворные юного августа Гонория охотнее всего прогнали бы ко всем чертям и гуннов, и германцев (если бы только могли себе позволить лишиться своей последней надежды и опоры). Но, поскольку это было невозможно (в особенности потому, что гуннов и германцев на «ромейской» службе было слишком много), ненависть «национально-римской партии» обратилась (как это часто бывает после головокружительных успехов) на человека, в очередной раз спасшего Первый Рим – на Стилихона.


Император Запада Гонорий (по некоторым источникам, беззаконно со всех точек зрения – как традиционно-римской, так и христианской – сожительствовавший с растленной им родной сестрой Галлой Плацидией) по очереди женился на дочерях Стилихона (в честь его брака с одной из них – Марией – сладкопевец Клавдиан сочинил дошедшую до нас торжественную свадебную песнь – «Эпиталаму»). Если верить некоторым источникам (включая «Гетику»), обе дочки Стилихона оставались девственницами и после вступления в брак с августом Запада. Коль скоро это так, мужская сила Гонория вряд ли превосходила таковую его брата и соперника Аркадия. Но как же он тогда ухитрился сожительствовать с родной сестрой? Или это она его так истощила, что на долю законных супруг ничего не осталось? Опять темна вода во облацех…


Как бы то ни было, Гонорий дожил до 24-летнего возраста. Со всех сторон его окружали придворные льстецы и наушники, неустанно чернившие в его глазах Стилихона, неустанно воевавшего за Гонория по всей (западно)римской Европе. Придворный лизоблюд по имени Олимпий, грекоязычный сириец, по какой-то причине особенно ненавидел Стилихона. Возможно, связывая с падением ненавистного ему военного магистра надежды на свое собственное возвышение. Внешне Олимпий старался казаться благочестивым, смиренным и скромным. В действительности же он был мастером по части тайных интриг. Плести которые ему в немалой степени невольно помогал сам Флавий Стилихон. Который, вследствие свойственного не только ему, но и другим военным некоторого недостатка воображения, кажется, просто не мог поверить в возможность своей гибели и вообще угрозы его личности.


При описании события, потрясшего в августе 408 г. новую (с 402 г.) резиденцию августа Запада – венетский град Равенну – нельзя не вспомнить приписываемую Титом Ливием карфагенскому полководцу Ганнибалу поговорку о богах, лишающих разума тех, кого хотят погубить. Узнав о грозящем ему взятии под стражу (интриган Олимпий все-таки добился своего!) магистр милитум Флавий Стилихон, с чисто германской верностью римскому императору и с невероятной наивностью честного воина, и не подумал собрать вокруг себя своих гуннских телохранителей. Хотя гунны заверяли Стилихона в своей готовности дать изрубить себя в куски ради него (клеврет Олимпия гот Сар доставил им это «удовольствие»). И были достаточно сильны и многочисленны, чтобы сопроводить магистра к его германским «федератам». Которые, возглавь их Стилихон, вне всякого сомнения, решились бы восстать. И, несомненно, вымели бы из Равенны, как метлой, засевшую там теплую компанию неясной половой ориентации. Вместо этого Стилихон (чьи симпатии к Христовой Вере, видимо, все-таки превалировали над его симпатиями к язычеству) решил прибегнуть к помощи церкви. Он укрылся в христианском храме, надеясь воспользоваться там правом убежища. Обманутый внешним благочестием своего главного недруга – Олимпия. Когда его призвали – якобы! – на беспристрастный допрос, доверчивый, словно ребенок, невзирая на свои седины, Стилихон покинул спасительный храм. Но, стоило ему выйти из храмового сумрака на яркий солнечный свет, как его тут же вероломно убили на месте. Роль палача выполнил некий Гераклиан, назначенный, в награду за убийство Стилихона по веленью императора (на деле же – Олимпия), наместником всей римской Африки. Когда через два года беженцы из взятого наконец Аларихом Ветхого Рима, ища пристанища за морем, переправлялись в Африку, где еще имели владения, комит Гераклиан, «движимый христианским милосердием», давал приют оставшимся без крова благородным дочерям римских сенаторов… Чтобы затем продать их в рабство сирийским купцам (тоже, между прочим, «римлянам», только восточным – «дьявольская разница!», как сказал бы А.С. Пушкин - «наше все»)…


От рук этого прожженного негодяя и погиб Стилихон - человек, которому нельзя было поставить в вину ничего, кроме его загадочной слабости к Алариху (видимо, обладавшего некой впечатлявшей современников харизмой).


Аларих же был все еще жив (вопреки «сильно преувеличенным» слухам о его смерти). Подобно Цезарю, разгневанному подлым убийством Помпея, он тоже, видимо, испытывал к убийцам Стилихона глубочайшее презрение. Но, с другой стороны, вестготский царь осознавал, что после вероломного убийства своего главного соперника «де-факто» (как сказал бы истый римлянин) стал хозяином Италии, лишившейся всякой защиты. И потому в том же 408 г. готы Алариха вновь вступили на «священную» италийскую землю. Как будто вознамерились свершить святую месть за Стилихона и продемонстрировать растленной, пресмыкающейся перед воплощением ничтожества – кровосмесителем Гонорием - равеннской клике все величие защитника, которого она сама себя лишила. Немецкий историк Фердинанд Грегоровиус указывает, что вторжение арианского вестготского царя приветствовали уцелевшие друзья Стилихона и ариане (видимо, их там оставалось все еще немало). Меж тем, в Италии творились безобразия, всегда творящиеся после гибели всякого доблестного мужа. Если верить константинопольскому патриарху Фотию, ссылающемуся на языческого историка греко-египетского происхождения Олимпиодора, схваченные клевретами Олимпия друзья и сослуживцы Стилихона были подвергнуты мучительным пыткам, с целью выбить из них показания, уличающие покойного в «изменнических замыслах» (включая дружбу с Аларихом и намерение возвести своего сына Евхерия – то ли на престол Нового Рима вместо Аркадия, то ли на престол Ветхого Рима вместо Гонория) и оправдывающие, задним числом, его преступное, бессудное убийство. Сам Евхерий тоже был казнен (по обвинению в намерении «восстановить язычество»!). И – главное – было конфисковано все движимое и недвижимое имущество всех жертв необоснованных репрессий. Ибо благочестивые интриганы из Равенны алкали чужих денег и чужого добра не меньше, чем интриганы из Константинополя - «ненасытный» патриций Руфин и евнух Евтропий.


Когда Аларих во главе своих вестготов снова появился в северной Италии (видимо, в верховьях Савии), вся теплая компания, наверно, горько пожалела, что не может тут же выкопать и оживить необоснованно репрессированного ею Стилихона. Но ни святой водой, ни освященным елеем мертвого военного магистра ей было – увы! – не оживить. Военачальники, спешно поставленные Олимпием во главе легионов, могли вызвать у Алариха разве что пренебрежительную усмешку. Вторгшийся в беззащитную Италию восточно-римский магистр милитум даже не стал дожидаться вспомогательных войск, которые вел на помощь Алариху из северной Паннонии его шурин Адольф-Атаульф, отпрыск того же рода Балтов-Балтиев, что и Аларих. Чтобы справиться с креатурами Олимпия, вестготскому царю было достаточно его собственного войска. И в самом деле, на всем пути Алариха от Аквилеи вверх по течению Пада, а потом – на юг, он не встречал сопротивления. Все боевые действия, которые ему приходилось вести, сводились к взятию той или другой придорожной римской крепостцы. Только Равенну, надежно спрятанную в сердце малярийных болот, Аларих предпочел не трогать. Главным образом из-за угрозы лихорадки, которой опасался сам и от которой не смог бы уберечь свои войска при осаде Равенны, чем из-за невозможности взять болотную твердыню «ветхих римлян» правильной осадой или приступом. Гонорий же со своими «болотными цветами» был от болотной лихорадки будто застрахован.


Между прочим, рядом с Равенной протекает река под небезызвестным названием – Рубикон. Именно Рубикон пересек со своими легионами Гай Юлий Цезарь со словами «якта эст алеа», т.е. «жребий брошен», двинувшись на Рим, чтобы навязать себя сенату в пожизненные диктаторы, превратив Римскую республику в империю. Ах, если бы великий Цезарь встал из могилы и увидел, как низко пали его венценосные потомки! Но это было невозможно. Да и что бы даже Цезарь смог поделать в этой обстановке?


«Равенна лежит на гладкой равнине, на самом краю Ионийского залива; отделенная от моря расстоянием в две стадии, она, казалось, не могла считаться приморским городом, но в то же время она была недоступна ни для кораблей, ни для пешего войска. Дело в том, что корабли не могут приставать в этом месте к берегу, так как этому мешает само море, образуя мель не меньше чем в тридцать стадий, и хотя плывущим берег тут кажется очень близким, но эта мель ввиду своей величины заставляет их держаться возможно дальше [от берега. И для пешего войска не представляется никакой возможности подойти к городу: река Пад, которую называют также Эриданом, выходя из пределов кельтов (другое чтение: «с Кельтских гор» - В.А.) и протекая здесь, равно как и другие судоходные реки вместе с несколькими озерами, окружают этот город водою. Каждый день здесь происходит нечто удивительное: с утра море, образовавши род реки такой длины, сколько может пройти в день человек налегке, вдается заливом в землю и дозволяет в этих местах плыть кораблям посередине материка; поздно вечером оно вновь уничтожает этот залив и во время отлива вместе с собой увлекает всю воду. Так вот те, которые имеют намерение ввезти туда провиант или оттуда вывезти что-либо для продажи или приезжают с какой-либо иной целью, погрузив все это на суда и спустив эти корабли в то место, где обыкновенно образуется пролив, ожидают прилива. И когда он наступает, корабли, быстро поднятые морским приливом, держатся на воде, а находящиеся при них матросы, энергично приступив к делу, оправляются в путь. И это бывает не только здесь, но и по всему этому берегу вплоть до города Аквилеи. Обычно это происходит не всегда одинаково, но при новолунии и ущербе, когда свет луны бывает небольшим, прилив моря бывает несильным, после же первой четверти до полнолуния и далее, вплоть до второй четверти, на ущербе прилив бывает гораздо сильнее» (Прокопий Кесарийский).


В конце 408 г. войско Алариха впервые подступило к стенам «Вечного Града» на Тибре. Ветхого Рима, уже несколько лет лихорадочно восстанавливавшего свои и в самом деле обветшавшие стены. И потому бывшего, в описываемое время, в состоянии кое-как отгородиться ими от готов. Должно быть, улицы «Вечного города» оглашал крик: «Аларикус ад портас!» (лат. «Аларих у ворот!»), как некогда – крик: «Ганнибал ад портас!» («Ганнибал у ворот!»). Но Аларих (как в свое время – карфагенский полководец Ганнибал) не пошел на приступ. Он окружил миллионный (или полумиллионный) мегаполис кольцом осады и стал морить Рим голодом. А столичный плебс, разбалованный щедрыми даровыми подачками, голодать давно разучился (предоставив это сомнительное удовольствие обираемому до нитки имперскими налоговиками населению провинций – в первую очередь, сельскому). Он и не думал сражаться с врагом на голодный желудок.


Но кто осмелился бы вести речь о голодном желудке в тот исторический момент, при описании событий 408 и 410 г.г., когда – впервые после Ганнибала – у ворот «Вечного Города» появился неодолимый враг! Рим стал миром – миром, разделившимся в себе, охваченным смутами и волнениями. Народные восстания, гражданская война, всяческие бедствия – ко всему этому огромное сообщество давно уже привыкло. Но как внешнему врагу удалось проложить себе оружием дорогу через сотни миль исконных римских земель к самому центру римской власти? Не должны ли были у этих дерзких пришельцев отняться ноги, когда они осмелились ступить на священную землю древнего Рима?


Аларих, торжественно именуемый во всех латинских источниках (несмотря на совершенную им - «римским» магистром милитум – явную измену «римскому делу») на римский лад «Аларик(ус)», однако, не испытывал никакого священного трепета к священной земле, по которой ступал. Не думая, скажем, снимать свою обувь (как ветхозаветный Иисус Навин под стенами Иерихона). Возможно, потому, что был знаком лишь с Готской библией Вульфилы (в которую ветхозаветная книга Иисуса Навина, отличающаяся своим крайне кровавым содержанием, не вошла, чтобы не вселять эту кровожадность в и без того склонную к пролитию вражеской крови воинственных готов). Аларих хорошо знал, чем был Рим. И еще лучше знал, чем Рим больше не был – главой и повелителем мира. Уже давно Гонорий дрожал (от страха, не от лихорадки) в болотах Равенны. Уже давно западный император отказался защищать свою столицу. Уже давно сама столица отказалась защищать себя. Тщетно пытаясь скрыть от себя свое уже совершившееся внутренне предательство самой себя трусливым убийством вдовы Стилихона Серены (приемной дочери Великого Феодосия!), задушенной, по указу римского сената, «дабы она не предала град на Тибре Алариху»(!). Ее убийством римские сенаторы (формально продолжавшие считаться высшей властью – ведь сам император считался лишь первым из них!) надеялись «устрашить» воинов вестготского царя! И вообще, поведение римлян характеризует их самым что ни на есть нелестным образом. После убийства Стилихона римские воины набросились на семьи и имущество германских наемников Ветхого Рима. Не на самих германских «федератов», дравшихся за этот самый Ветхий Рим далеко от Италии. А на беззащитных жен и детей этих германских «федератов». Перебив не меньше 30 000 жен и детей этих верных защитников Первого Рима…


Все это было известно Алариху. Поэтому он позволил жителям «Вечного Города» пару недель дрожать, питаться кошками, охотиться на крыс и молить готов о пощаде. Тем самым гордым римлянам, что еще недавно, казнив сына Стилихона, выставили его отрубленную голову на всеобщее осмеяние и поругание. Хотя ему, верному соратнику своего столь же подло убитого отца, римляне были, как и Стилихону, обязаны спасением Рима от орд Радагайса…


Поэт Клавдиан, вынужденный скрываться некоторое время после убийства своего покровителя Стилихона, опасаясь за собственную жизнь (уж слишком усердно он воспевал впавшего в немилость полководца: «Ибо приязненну мирит со мной внимательность ныне / Или величье войны иль к Стилихону любовь» и проч.), пытался, тем не менее, как мог, пробудить в римлянах прежнюю доблесть, воспевая Рому (латинское название Рима, женского рода) в звучных стихах:

Рома, спокоившись, днесь безмятежны твердыни подъемлет.

Встани, молю, досточтимая мать, и, к богам благосклонным

С верой прямой, отрешись ты низменных старости страхов.

Небу совечный град! лишь тогда железная примет

Власть над тобой Лахесис, когда толь пременит природа

Ось, заветы свои обновя, что, вспять обращенный,

К селам придет Танаис египетским, Нил к Меотиде…


Лахесис была одной из Мойр (или, по-гречески – Парок), античных богинь судьбы (аналогичных нордическим Норнам). Пророческим строфам Клавдиана придает странно злободневный характер то, что он связывает эту судьбу с Танаисом-Доном и с Меотидой, т.е. с Меотийским болотом (Азовским морем). Именно из-за Меотийского болота явились гунны. Именно оттуда исходило давление, под которым дошли до Италии готы Алариха.


На деле же реальность, с которой Рим на Тибре был вынужден смириться той голодной зимой, была гораздо менее величественной и торжественной, чем можно было судить по фантазиям впавшего в опалу вслед за своим казненным покровителем поэта. О чем свидетельствовал в своей «Новой истории» уже цитировавшийся нами Зосим(а).


Современник тех трагических для Рима и римлян, «запертых, как свычно скотине, боязньми» (Клавдиан) событий, вполне достойный доверия (хоть и язычник, верящий притом в официальную версию о «предательстве императора Запада мятежником Стилихоном»):


«Смерть Серены, однако, не заставила Алариха прекратить осаду (похоже, убийцы вдовы Стилихона сами поверили своим возведенным на нее необоснованным обвинениям в «измене» – В.А.). Он окружил город со всеми воротами и, завладев рекой Тибр, перекрыл проникновение продовольственных запасов из порта (Остии в устье Тибра – В.А.). Несмотря на то, что римляне осознавали (это еще большой вопрос, осознавали ли? – В.А.) всю тяжесть положения, они все же решили держать оборону, ожидая, что в любой день может прийти помощь городу из Равенны» («Новая история»).

Коль скоро это так, римляне все еще не поняли, что в Равенне нет второго Стилихона (чьи бюсты и статуи были при всенародном ликовании низвергнуты не только там, но и в самом Первом Риме).


«Однако, когда никто так и не пришел, их надежды погибли. Римляне решили сократить свой продовольственный паек и съедать лишь половину от ранее положенной нормы. Еще позднее, когда нужда усугубилась, от прежней нормы осталась лишь треть. Когда не осталось уже никаких надежд на снятие осады, а запасы продовольствия иссякли, голодающих горожан внезапно охватила чума. Трупы лежали везде и, так как трупы не могли быть похоронены за городом из-за перекрытия врагом всех выходов, город стал их могилой» (Зосим).


К упоминанию античными источниками названий тех или иных эпидемических заболеваний следует относиться осторожно. Поскольку боевых действий за Рим еще не велось, а зимой в Риме достаточно холодно, тела павших в боях, непогребенные мертвецы и трупы животных вряд ли могли вызвать в осажденном «центре обитаемого мира» эпидемию чумы. Скорее град на Тибре поразила эпидемия холеры или, может быть, дизентерии. Вызванная поеданием осажденными «потомками Энея и Ромула» того, что людям употреблять в пищу ни в коем случае не рекомендуется.


«Когда их (римлян – В.А.) положение стало безвыходным, над людьми нависла угроза людоедства. Из-за всеобщей ненависти и отвращения к людям, облеченным властью, римляне решили отправить к врагу посольство, которое довело бы до его сведения, что осажденные готовы на мир, но только на приемлемых условиях. Но они также готовы сражаться, потому что римский народ, взявшийся за оружие, вследствие его постоянного употребления и в дальнейшем не страшится боевых столкновений».

Столь угрожающий тон римских послов, достаточно тщетно пытавшихся напомнить о былом военном могуществе Рима, видимо, основывался на надежде, что Аларих (чей страх перед всякого рода «моровыми поветриями» и вообще болезнями был хорошо известен – он будто предчувствовал свою судьбу) лично не принимает участия в осаде «Вечного Города». А подчиненного ему второстепенного полководца (между прочим, по слухам – одного из друзей Стилихона), возможно, удастся запугать подобными угрозами. И заставить «суеверного варвара» поторопиться заключить мир, а затем – уйти из-под стен миллионного города, переполненного больными и умершими от эпидемии. Тем более что, по Зосиму, «зловонного запаха от трупов было бы достаточно, чтобы умертвить живых (в т.ч. и готов, до которых он, конечно, доносился – В.А.)» (Зосим).


Однако, вопреки надеждам осажденных, Аларих присутствовал в военном стане готов, осаждавших Рим, собственной персоной. И даже сам руководил осадой города на Тибре. О чем наперебой сообщают все античные историки:


«Когда Аларих услышал, что римский народ занимается военными упражнениями и готов сражаться, он сказал, что густую траву легче косить, чем редкую, и рассмеялся в адрес послов. Но когда они перешли к обсуждению мирных условий, он стал использовать выражения, чрезмерные даже для надменного варвара (вот она, оскорбленная римская гордость! – В.А.). Он заявил, что может снять осаду не иначе и не раньше, пока не заберет себе все имеющееся в городе золото и серебро, а кроме того и всю домашнюю утварь и рабов-варваров» (Зосим).


Совершенно ясно, что Аларих не стал бы так себя вести, если бы допускал возможность подхода на помощь Ветхому Риму свежих войск. То, что Равенна могла противопоставить ему после убийства Стилихона, вызывало у него только насмешку. Нам же остается лишь недоумевать по поводу причин столь самоубийственной наглости кровожадных равеннских святош в столь безвыходной ситуации. Судя по категорическому требованию Алариха выдать ему только рабов-«варваров» (а не, скажем, рабов-эллинов, пребывавших в римском услужении), можно предположить, что он ощущал себя не только царем готов, но и мстителем за всех германцев. Столетиями истребляемых и угнетаемых «сынами Ромула», по присвоенному теми себе «праву сильного» и по слову своего «национального поэта» Публия Вергилия Марона:


Римлянин! Ты научись народами править державно —

В этом искусство твоё! — налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных.


Аларих был намерен «положить конец всем этим римским безобразиям». Чтобы германские «варвары» больше не служили римлянам в войсках, латифундиях, рудниках, городах, на галерах и Бог еще знает где еще. Они должны были обрести в Римской державе равноправие с римлянами. И совместно с римлянами править «мировой» империей. Когда же безмерно униженные римские послы – испанец Василий и трибун императорских нотариев Иоанн (знавший Алариха еще по службе в римском войске и даже, по Зосиму, друг вестготского царя) осмелились спросить Алариха, что же он намерен оставить римским гражданам, лишенным им всего имущества, восточно-римский магистр милитум лаконично отвечал: «Их жизни».


На этих условиях (подкрепленных выдачей ему в качестве заложников, мужских отпрысков знатнейших римских семейств) Аларих был готов заключить не только мир, но и военный союз с императором Гонорием и выступить с западными римлянами в поход против всех их врагов (если и против восточных римлян, то как же Евтропий в нем ошибся!).


Добившись от Алариха хотя бы перемирия, Василий с Иоанном возвратились в «Вечный Город». Несколько дней прошли в попытках обмануть друг друга. Римляне воевать на самом деле не могли и не хотели. Аларих же, хотя и мог ворваться в Ветхий Рим, остерегался сделать это, пока там свирепствовала «чума». Но наконец восточно-римский магистр милитум добился своего. Получив от западных римлян, хотя и не все их имущество, но все-таки большую контрибуцию: 5000 фунтов золота, 30 000 фунтов серебра, 4000 шелковых туник, 3000 выделанных и окрашенных в пурпур овечьих шкур (вариант: покрывал) и 3000 фунтов перца. Этот весьма примечательный список демонстрирует нам, что Аларих взял с Рима контрибуцию, думая, прежде всего, об удовлетворении потребностей «белой кости» - поддерживавшей его готской верхушки, успевшей уже давно привыкнуть к роскоши. А не о нуждах простых готских (и не только готских) воинов, уж конечно, думавших, в первую очередь, не о пурпуре и перце (хотя шелковые одежды, служившие лучшей защитой от паразитов, могли, конечно, заинтересовать и готскую «черную кость»). Как бы то ни было, разбойникам-грабителям жилось в те времена не хуже, чем сейчас. А уж их предводители могли прямо-таки купаться в роскоши. Выжатая Аларихом из Первого Рима контрибуция была сопоставима, в пересчете на звонкую монету, с суммой ежегодной дани, выплачиваемой впоследствии Вторым Римом гуннам грозного Аттилы. Пока что пребывавшего, согласно некоторым источникам, за стенами Ветхого Рима в качестве заложника и очевидца осады «Вечного Города» Аларихом.


Поскольку же, как пишет Зосим: «в то время в городской казне совершенно не было денег (Рим был доведен своими правителями до банкротства! – В.А.) сенаторы должны были внести выкупные суммы (контрибуцию – В.А.) в зависимости от размеров своего имущества». Тем не менее, оказалось невозможно «целиком собрать всю сумму или потому, что владельцы скрыли какую-то часть (курсив здесь и далее наш – В.А.), или же потому, что город был доведен до бедности вследствие непрерывных корыстолюбивых императорских поборов. Так злой дух, которым было охвачено человечество, ныне преследовал римлян и подталкивал их к крайней озлобленности. Горожане (среди которых, по Зосиму – и не только! – были все еще сильны симпатии к языческому «родноверию» - В.А.) решили возместить недостающее за счет убранства на статуях богов (остававшихся нетронутыми, хотя со времен Константина I Великого, а уж тем более – Феодосия I Великого Римская империя официально считалась христианской – В.А.). Они просто расплатились древними предметами, освященными религиозными обрядами и украшенными, под опекой которых находилось все процветание города (и это пишет восточно-римский историк VI в.! – В.А.). После забвения древних обрядов оно стало безжизненными и беспомощными (выходит, во всех бедах Рима виноваты христиане! – В.А.). И когда все, что способствовало разрушению города, случилось сразу, римляне не только лишили изображения богов их убранства, но и расплавили некоторые золотые и серебряные статуи богов, не исключая статуи, олицетворявшей Мужество, которое римляне называли «Виртус» (Зосим писал по-гречески). Когда эта статуя была уничтожена, конечно, исчезли и все те мужество и сила, которые еще оставались у римлян. Тогда сбылось то, что предсказывали сведущие в религиозных делах и дедовских обычаях люди» («Новая история»).


Эти свидетельства, приводимые Зосимом, и тенденция, характерная для его «Новой истории», делают этого хрониста рупором греко-римской языческой партии, возлагавшей упадок и гибель Ветхого Рима всецело на христианство. По их мнению, именно эта новая вера изгнала и заменила собой староримские добродетели – «мос майорум», «нравы предков», которым Рим был на протяжении столетий обязан всем своим могуществом и блеском. Да и злокозненный царь готов, вынудивший римлян осквернить и уничтожить статуи «родных богов», был христианином (православным или арианином – неважно). И довершил искоренение язычества, не довершенное Константином и Феодосием Великими…


Получив контрибуцию и знатных заложников, Аларих снял осаду с Первого Рима и отступил (по Зосиму) в Тускию (лат. Тускул), т.е. в нынешнюю североитальянскую область Тоскану (некогда – центр цивилизации этрусков, тщетно присылавших в Ветхий Рим своих жрецов в попытке восстановить там языческий культ). Оттуда он вступил в переговоры с императором Гонорием. Фактически Рим на Тибре уже был во власти Алариха. Он мог в любой момент подпалить «Вечный Город» со всех концов, а его многочисленное, но неорганизованное, как овечье стадо без пастыря, население перебить или угнать в полон. Гонорий же сидел в надежно защищенной стенами и болотами Равенне, неспособный сделать вылазку, чтоб нанести удар Алариху, и неуязвимый для вестготского царя и магистра милитум Востока. Вопреки ожиданиям Алариха, у императора Запада, кормившего на досуге своих кур и петухов, оказались более крепкие нервы. Сплотившаяся вокруг Гонория «антигерманская партия», так успешно свалившая Стилихона, не желала видеть во главе римских войск, вместо уничтоженного ею грозного вандала, гота Алариха. Поэтому Гонорий отклонил требование Алариха пожаловать ему высший римский военный чин, а также власть над Нориком и Венетией, в качестве римского префекта. Его «староримляне» не желали больше вступать с «германскими варварами» в договорные отношения.


Попробуем представить себе реакцию других царей на столь безапелляционный ответ. Александр Македонский приказал бы построить плоты, мосты, дамбы, насыпи и, пусть даже ценой огромных жертв, взял бы Равенну приступом (как когда-то – Тир, вообще располагавшийся на острове в Средиземном море). Аттила от досады вырезал бы все бесчисленное население Ветхого Рима. А вот христианин (хоть и арианин) Аларих ничего подобного не сделал. В течение последующих двух военных лет он играл с Ветхим Римом словно кошка с мышью. При этом бедная римская мышь беспомощно сидела в мышеловке, без всякой надежды вырваться из нее, а готская кошка – Аларих – рыскала по Италии в поисках добычи. Пока «столица Экумены» не созрела до своего падения. И летом 410 г. Ветхий Рим, после долгих месяцев страха, переговоров, новых контрибуций и надежд на чудо, все же пал.


Наблюдая за тем, как это произошло, можно убедиться в том, что Аларих был мастером дипломатической игры, хотя и пребывавшим в плену своих предрассудков. Сделав поистине гениальный ход, царь готов добился того, что вечно беспокойный римский плебс провозгласил императором Запада префекта (градоначальника) города на Тибре Приска Аттала – послушную марионетку Алариха. Открывшего своему готскому хозяину и покровителю ворота Первого Рима. И принявшего, в угоду готам (!) Алариха, христианство (видимо, в арианском варианте, раз «в угоду готам»). Так Аларих стал фактическим хозяином «Вечного Города». Но это обстоятельство, очевидно, интересовало готского царя меньше, чем другой достигнутый им успех. Новоиспеченный «император Запада» Аттал (де-факто узурпатор, коль скоро Гонорий не был убит или низложен) назначил Алариха военным магистром всех войск Римской империи. Даровав ему звание и должность покойного Стилихона. Единственного из противников Алариха, которого тот так и не смог победить.

По отношению к Флавию Стилихону доблестный Аларих явно страдал комплексом неполноценности. Чем и объясняется совершенно излишнее подчинение готского царя своей же собственной «кукле на римском престоле» - жалкому Атталу. Который к тому же оставался тайным приверженцем язычества и «всеми фибрами души» (как выражались римские поэты) ненавидел своего «создателя» Алариха и как «варвара», и как заставившего его изменить «праотеческим богам» христианина (не входя, как все язычники – кроме, может быть, Юлиана Отступника -, в тонкости различий между арианами и православными).

Аларих всегда хотел стать верховным римским военачальником. А не римским императором. Поскольку оба известных ему римских императора были «слабаками» (не говоря уже о третьем – его собственной марионетке Аттале). А Стилихон, на которого Аларих привык всю жизнь смотреть, так сказать, снизу вверх, был верховным римским военачальником. Военным магистром. Именно чин римского военного магистра казался Алариху единственным достойным «призом» и пределом всех мечтаний и желаний всякого знатного германца. Его даже, похоже, не смущало обстоятельство, на которое было трудно не обратить внимание. Патриций Стилихон получил звание военного магистра Востока и Запада от Феодосия Великого, императора всей Римской империи, до ее фактического разделения на две половины. Аттал же, император (только) Запада, никак не мог назначить Алариха военным магистром всей Римской империи. Другое дело, если бы Аттал назначил вестготского царя магистром милитум Запада, и Аларих (уже получивший ранее от императора Востока Аркадия чин военного магистра Востока) этим удовольствовался. Возможно, сложность заключалась в том, что Гонорий, брат Аркадия, законный император Запада, был жив, а его брат, император Востока Аркадий (а главное – его «кукловод» Евтропий), Аттала императором не признавал.

Продолжение следует

Поделиться в соцсетях
Оценить

ПОДДЕРЖИТЕ РУССКИЙ ПРОЕКТ

Последние комментарии
Загрузка...
Популярные статьи
Наши друзья
Наверх