Ероха-Тимоха (рассказ). Николай Грибачев

НА ЗАСТАВКЕ: Картина Анатолия Никольского «Колхоз Большевик». 1972 г.

Как Ероха и Тимоха сговариваются о выпивке, их тайна, потому что живут не в соседстве, не рукой подать, телефонов же, само собой понятно, нету, их всего три на село. Но, видать по всему, сговариваются. И встречаются возле нового, в центре села, с широченной стеклянной стеной, магазина в разное время дня — иногда с утра, если выходной, чаще к вечеру, а бывает, что и в полдень, при жаре и духоте, когда каждая курица и поросенок тени и холодка ищут. Сойдясь, не здороваются — ни рукопожатия, ни кивка головой. Считается, что для их отношений это не имеет значения, только попусту времени перевод.

— Ну как, — спрашивает Тимоха, — сфинансируемся?

Ероха просто лезет в карман или, если не при деньгах, огорченно разводит руками. Тогда начинается сложное, до копейки, сведение счетов — на ком, какой и с какого времени долг и когда будет отдача, хотя кредитование допускается самое малое, в пределах двух «сабантуев». Брать водку поручается Тимохе, как бойкому на язык, — наговорит продавщицам сорок бочек арестантов, последнюю бутылку, если ее даже по заказу держали, выклянчит и выцыганит, а то и расшумится, пригрозится жалобу накатать. А жалоб боятся. Запрос пришлют — еще ничего, отбрешутся. Хуже, как расследование расканителят да комиссию прикомандируют. Их, комиссий, даже по анонимкам сколачивают и гоняют столько, что можно бы и поменьше, дешевле выходило бы. Нет, от жалоб спаси и оборони, мало и так топотни да беготни, что ли!

Ероха тем временем уходит за магазин, где на краю картофельного поля стоит захудалая, сто раз обрубленная и сто раз выгонявшая новые прутики ракита. Ни стаканов, ни рюмок у них не в заводе, пьют, побулькивая, из горлышка, вытираясь рукавом и попыхивая сигаретным дымком. Считается, что закуска — лишний деньгам перевод, поесть и дома можно, а к тому и хмель не тот, «градус понижается».

Начинает, содрав зубами металлический колпачок, Тимоха.

— Снимаю пробу, — всегда одно и то же говорит он, отпивая в три глотка ровно четверть содержимого. Глоток у него точный, оттренированный, хоть мензуркой проверяй.

— Хорош-ша! — шумно вздыхает он, обтерев губы и передавая поллитровку Ерохе. — Прямо диво, каждый раз ее лучше и лучше делают… Э… э, стой!

Ероха до водки жаден, меры не чувствует и выпивает свою долю в один заход — недогляди, от чужой урвет. Тимоха при этом всегда безотрывно вцепляется глазами в бутылку, следит, вовремя упреждает, а то и просто вырывает посудину из рук.

— Лакаешь, как сбродный кот чужое молоко, — укоряет он. — Я вот на те же деньги двойное удовольствие имею, а ты одно. Алкоголист…

Ероха в самом деле близок к тому. Ростом он пониже среднего, черняв, взгляд, как говорят у нас, «ницый» — к земле, в глаза другим людям смотреть не любит. Одет всегда примерно одинаково — зимой ушанка, неизменно расхлюстанное, черное, с засалкой по рукавам и сбитым в колтуны ватином полупальто, валенки с галошами; летом — клетчатая рубашка, тяжелые суконные брюки с набегом на стоптанные ботинки, на голове кепка неопределенного цвета, когда-то, скорее всего, светло-серая в полоску. Главное в его характере — молчун и тихий, без колготности и шумливости, пьяница. Жена у него доярка, у нее хороший заработок, на котором, собственно, и семья держится, а сам Ероха, хотя ему тридцать шестой, во цвете, никакой специальности не имеет — куда пошлют, туда, ни удовольствия, ни обиды не высказывая, идет. Настоящее его имя Михаил, но об этом уже не все помнят, зовут по кличке — Ероха да Ероха. И жена тоже. Он не обижается. Откуда пошла кличка, неизвестно, притачали в детстве по баловству, так и не отодралось.

Пьет он при всяком удобном случае, постоянно испытывая к тому непереборимые позывы и побуждения, но чаще всего в получку и с неделю после. Зная его слабость, пытались выдавать деньги жене.

Ероха спорить и чинить скандалов не стал, просто бросил ходить на работу, рук же для дела в колхозе не хватает, каждая пара на счету, особенно летом, так что, ничего не попишешь, потихоньку дали задний ход, отступились от него, и все въехало в привычную колею.

Тимоха же ему вроде бы в полную противоположность, так что на первый взгляд даже удивительно, с чего повязались. Возрастом Тимоха чуть не вдвое старше, уже, как сам изъясняет, «на пензии». Однако крепок, из одних жил, выше Ерохи на голову, редким волосом белобрыс; длинноватое, с тяжелым подбородком лицо молодо розовеет, хотя все в мелких морщинах. На средних своих летах он тоже, случалось, запивал, но по редкости и отходчиво, работу ломал безотказно, теперь же стал придуривать.

— Должен я свою норму выпить, — объясняет он. — Не имею такого распоряжения, чтобы другим оставлять.

— Гляди, водка здоровья не прибавляет.

— Мне прибавки не надо, не нуждаюсь. На своем перебьюсь.

— А как если рак? Он таким печенку сосет.

— Земля не разбирается, все одно примет…

Отняв бутылку, Тимоха любовно оглядывает ее на просвет, допивает не спеша, глотнет — затянется сигареткой, глотнет — затянется. Хмель без закуски накидывается быстро, маленькие, яркой синевы глазки Тимохи понемногу соловеют и начинают слезиться, всякие будничные дела отступают в неразличимую даль — дом, который надо достраивать, потому что лесу дали и сруб уже стоит, хлопоты по добыванию силикатного кирпича на фундамент и все прочее, — а на передний план напирают другие мысли, приятные, начинает он себе казаться помоложе, чем есть, позначительнее. Тянет похвастаться, покрасоваться удалью, неважно, что один Ероха тут, неважно даже, что смотрит в землю, и неизвестно, слушает или что свое в понятиях мусолит.

— Меня на фронте знаешь как уважали? — начинает разогревать скудное воображение Тимоха. — Полковник говорит, бывало: ты у нас, Тимоха, сила, ты… ну, одним словом! Потому что Тимоха — как гвоздь: сказал — сделал, сказал — сделал… без трень-брень… В ночь, в полночь — раз, два — и готово! Медали даром не дают, а у меня их целая горсть. Не ношу, правда, не выхваляюсь, но имею — честь по чести… Заработал. В Москву ветераны съезжались, меня вот как приглашали, телеграмму за телеграммой отбивали. Да неспособно мне было, как раз, понимаешь, сруб плотники доделывали, а без своего глазу его не бросишь, наляпают сикось-накось, горбатое на кривое.

— Ага, — со всем сразу соглашается Ероха.

— Говорили, что одного человека знающего прислать собираются, на карандаш от меня все взять для истории…

— Ага.

Ероха, чувствуя, как в приятном тепле и зуде сомлевают ноги, садится на травку, прислоняется спиной к раките, шершавой, в старых топорных шрамах, в ссадинах, наставленных привозящими товар грузовиками. Спине неудобно, щекотит и колет, но все лучше, чем стоять. По стебельку возле ботинка, временами взмахивая крыльями и недовольно жужжа, ползет майский красноголовый жук, сбитый ветром с листа, и Ерохе хочется взять его и швырнуть под ветер же, посмотреть, как сначала будет падать камнем, потом расправится, пойдет набирать высоту. Но — лень. Дальше мысль его перебивается резким хлопком над головой, словно выстрелили из пушки, и он знает, что это идет реактивщик, и обычно, когда тверез, он, изменяя привычке, поднимал голову, искал на синеве белый дымовой след, а теперь тоже нет охоты.

— Говорит мне генерал, — продолжает, забираясь выше и выше, Тимоха, — говорит: что хочешь проси, водку там, щиколад или дарственный пистолет, но достань ты мне живого фашиста, «языка», если по-военному… Из самого высокого штаба строго-настрого приказали: мол, юшка из носа, а добывайте… На тебя, Тимоха, надежда наша, другие против тебя — мымрики, и более ничего!.. Ну, водки я не стал востребовать, нельзя ее потреблять к такому делу, зрение начинает подводить, а щиколаду на дорогу набрал… У Тимохи сказано — сделано, три дня ужакой вился, но «языка» привел… Офицера!..

Тимоха сладко щурит глаза, видит себя молодым, бравым — из-под пилотки чуб волной, на плечах погоны, гимнастерка под ремнем в рюмочку. И генерал, седой, весь в золоте, так рад, так рад, что и не знает, куда посадить Тимоху…

— К Герою представили, — бормочет он возбужденно, быстро, сбивчиво. — Оформили, не отходя от кассы! Потому что не мог никто, кишка тонка… Один Тимоха…

Разволновавшись, вытряхивает из пачки на ладонь очередную сигарету, быстро, раз за разом, затягивается, заходится в кашле, с хрипотой и отплевыванием, так что перегибается в поясе. Отплевавшись, отхрипев, добавляет потише:

— Тыловики, сволочи, затеряли бумаги на Героя… Может, еще найдутся, теперь обратная проверка идет, чтобы кто что заслужил — получи…

Покосившись на Ероху, который, пребывая во блаженстве, начинает придремывать, добавляет:

— Ну, два ордена все же дали… Сам небось видел, я их в праздники как-то надевал…

Ни орденов, ни медалей Ероха у Тимохи никогда не видел. По той причине, что существуют они только в воображении самого Тимохи. Он, Тимоха — а это тоже прозвище от фамилии Тимофеев, — белобилетник, на фронте ни одного дня не был. Но так как вокруг все из воевавших, многие даже инвалиды по ранению, душу его томит неизбывная ущемленность, и под выпивку начинает он сочинять себе боевую биографию. И повторял он придумки свои так часто, что уже и сам начинает им верить, особенно под хмелем, — и что горсть медалей лежит в сундуке, и два ордена, и к Герою представлен, но тыловики, бумажные крысы, затеряли документы. Время от времени он подбавляет в свою эпопею новые подвиги — их подбрасывает радио и телевидение, поскольку книг никаких Тимоха не читал вот уже лет десять. Притом чем компания больше и чем лучше все всех знают, тем всего меньше выходит и у Тимохи: и подвигов и наград, иногда всего одна и то неизвестно какая медаль. Если же человек новый, а кто из своих при том находится — не болтлив, то ко всему прочему добавляется еще и офицерское звание, которое Тимохе будто бы присвоили в конце войны, так что и форму получить не успел…

С Ерохой никакой опасливости и утесненности у него нет, тут он дает себе волю на полный разгон, прибавляет и убавляет по усмотрению и настроению, понимая, что тот знает его жизнь в доподлинности, как облупленную луковицу, но, верит или не верит, слова поперек не выставит. Как ракита или теленок. Но при всем таком живой человек и компанейщик…

Первая волна хмеля, самая высокая и приятная, на ветерке скатывается быстро, остаток, затухая, подержится еще, но уже не в такое оживление мысли. Да и воображаемые жития свои Тимоха размотал, а больше с Ерохой балакать не о чем. На селе толкуют про новый колхозный устав, про химию для удобрений, про шифер, про космос и всякую политику, но им это не в интерес и представляется в смутности. Кроме шифера — тут, надо или не надо, держи прицел, пригодится. Газет ни один из них в руки не берет, если там нет разносной заметки или фельетона про кого из сельчан, последних известий они не слушают, а что и заронится в уши мимоходом, так тут же и выронится. Беспросветнее их по той части разве бабка Емельяниха — ей уже под девяносто, неграмотна, плохо слышит и подслеповата. Однако если в компании разговор такой ведется и свернуть его на более понятное не дают, Тимоха может, не вдаваясь в подробности, вставить и свое веское мнение:

«Епоха-а!..»

Или, если толкуют о неизвестных ему политических деятелях или хорошо знакомых местных руководителях, припечатать:

«Игоисты!..»

Но сейчас, вовсе выговорившись и начиная испытывать непонятную злобливость против своего напарника, Тимоха разражается окриком:

— Развалился, как хряк в луже! Идтить надо.

— Да чего? — сопит Ероха. — Побалакаем.

— Есть мне когда рассиживаться!..

С этого момента начинается для Тимохи новая полоса. Водку еще он покупать не станет, если бы и при деньгах был, такой у него установился порядок. Но и выпить еще он не прочь, и поговорить тоже. Поэтому, не утруждаясь никакими там «досвиданиями», он уходит и шатается по селу, приглядываясь, не гостятся ли где, не стабунились ли по какому случаю к столу. Напав на такое происшествие, Тимоха заходит, не ожидая приглашения, подобострастно со всеми «рукается», садится в сторонке, на краешек стула, крутит в руках кепку. Просить, чтобы поднесли, не просит, даже малость поломается, когда нальют, но выпьет. А выпив, то ли напомнит скороговоркой о медалях, то ли и ничего не скажет, кроме спасибо, и уйдет, не ожидая вторичного подношения. Сознательно или бессознательно, но таким образом выбрал он самую для себя выгодную тактику, — зная эту привычку, его и угостить поспешают без разговору, чтобы скорее избавиться, потому что, пока он тут, лада не будет, пойдет перебивка на каждом слове. А то еще в полное описание подвигов пустится, и остановить не думай… Ну его к черту, рюмка не убыток, да зато отцепится!

Так шататься меж дворов может Тимоха и за полночь, пока ноги держат, и разговаривать сам с собой, со встречной собакой, забором или идущим мимо грузовиком. Однажды, рассказывают, он битый час поносил водоразборную колонку, потому что томила жажда, а рукоятки найти никак не мог. «Стерва, — лаялся он, и это было еще не самое забористое, — работу свою сполнять не желаешь… Разгильдяи вы все тут… Вот достану у фронтового приятеля мину и подложу — ка-ак дрызнет, будешь знать!..» Иногда он, бродя, поет — хрипло, фальшиво и всегда одну песню:

Поехал казак на чужбину далеку

На верном коне вороном на своем…

Засыпает он, добравшись ли домой, плюхнув ли по лету куда ни попало на улице или огороде, сразу и снов никаких не видит. Даже не верит, что есть такая штука — сны.

Ероха же всегда с места происшествия смирно идет домой и ложится в постель, если зимой, или, если тепло, забирается на чердак, засыпанный сухим осенним листом из сада. Лист старый, пылит нещадно при каждом движении, но мягок, приятно греет и дает еще какой-то особый запах — то ли перележалого, с гнильцой, яблока, то ли болотного сена. Приткнувшись, подтолкав изголовье, Ероха закрывает глаза, и на дремности перед ним долго плывут приятные видения. Вот выпросит он у кого-нибудь бредень, хотя ясно, что бредень — снасть запрещенная и никто его не даст, — выпросит бредень, наловит с Тимохой в Кругловой луже мешок карасей, жирных, по килограмму, выручит на свою долю рублей сорок, купит новые ботинки и кепку, а на какой ни есть остаток можно недели две выпивать без попреков от жены. Или дадут ему вместо сдачи, когда покупает сигареты, лотерейный билет, и выиграет он машину «Москвич». Почему нет? Другие выигрывают же! Вон и тракторист с зареченской бригады «Москвич» выиграл, только ума не хватило деньгами взять, гоняет по тамошним пескам… Барин нашелся! Он-то, Ероха, востребует деньги, и достанет по блату шиферу на сарай, жене в удовольствие, и еще пристроит к хате большую веранду, кругом стекло, и забор с улицы покрасит, а чего останется — на выпивку пойдет, месяца на три хватит…

На селе Тимоху и Ероху знают вдоль и поперек, до подкожности, уже не то чтобы советовать, но и смеяться перестали над ними. И вот совсем недавно прошел слух, что они поссорились: кто-то, видно в острастку, сказал Тимохе, будто в прокуратуре лежит на Ероху заявление, — мол, работает плохо, пьет несуразно и вообще «подпадает под статью». Испитое, бедненькое, в щепоть взять, воображение Тимохи сработало в смысле самообережения. Он сказал Ерохе напрямик, безо всяких воланов:

— Это вот последний раз нюхаюсь с тобой… Потому — под закон ты подпадаешь, пятнадцать суток отвалят, так еще бога моли. А мне ввиваться в твою веревочку никак нельзя, мне за такие дела могут пензию скоротить… Соображаешь, голова?

На что Ероха будто бы только и ответил:

— Ага…

Надолго ли, нет ли разлад — видно будет, скорее всего — страхи пройдут и все потянется по набитой дорожке. Но на селе, если кого хотят изругать, обвинить в запивошестве и полной скудости всякого разумения, объединяют два этих имени в одно, ставшее нарицательным и крайне обидным:

«Ероха-Тимоха!..»

Николай ГРИБАЧЕВ

1969