ОПЕЧАТКА (рассказ). Игорь Корниенко

Персонажи не вымышлены, события и совпадения не случайны.

Вначале было Слово…

от Иоанна 1:1.

«В голубо-розовую полоску небо под вечер – не к добру».

Тамара Иннокентьевна отошла от окна.

«Не люблю вечера».

Вечером она всегда одна. Изредка приходила подруга-одноклассница, математичка Алла, раз в полгода навещал сын Антон, соседка с третьего могла заглянуть – занять пару сотен. Вечер делила с взятой на дом работой, разбавляя зачастую сухой журналистский материал кружкой горячего куриного бульона из кубиков типа «Кнорр» или «Магги».
«Корректор от Бога» – пускай штамп, но именно так говорили о Тамаре в газете, где она работала уже пятнадцатый год.

Иннокентьевна втайне гордилась этим званием, хотя каждый раз отнекивалась:

– Скажете тоже: «от Бога», и получше видали…

Ещё её называли «незаменимой», и тут она снова скромничала:

– Незаменимых людей не бывает.

Тамара любила свою работу, не любила только вечера и небо в голубо-розовую полоску.

Свежий выпуск своей газеты просматривала всегда вечером. Здесь она знала всё. Каждое слово, каждую буковку, запятую, кавычку, тире…

Любимым занятием, как у всех одиноких людей, было разговаривать с самой собой. Часто Тамара зачитывала абзац из первой попавшейся на глаза статьи и хвалила себя-любимую за такую божественную корректуру:

– Ай да Тома, ай да сукина дочь.

Сегодня, закутавшись в тёплую кофту и сидя в своём «рабочем» кресле, женщина раскрыла новый выпуск газеты «Вечерняя среда» и на восьмой полосе прочла кусочек из криминальной информации о ДТП. Прочла громко, с выражением, вслух:

– Из статьи Михаила Павлова «Догонялись»: «… результате столкновения автомобилей никто из пассажиров серьёзно не пострадал. Однако, как сообщили нам в пресс-службе ГИБДД, потрепавш…»

Тамарин голос резко оборвался, она отбросила, даже отшвырнула от себя сначала газету, а потом кофту. Встала, то есть вскочила. Вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Нет, нет, нет… - шептала как заведенная, - нет, нет, нет…

И так до бесконечности…

За окном давно стемнело, а Тамара всё ещё боялась открыть глаза и взглянуть на разбросанные газетные листы.
«Это всё небо».

– Нет…

Телефонный звонок – ударом по сердцу.

«Вот оно», – вспышкой в голове женщины.

«Началось».

Тамара опускает руки, открывает глаза. Стараясь не наступить на газету, медленно, боязливо подходит к телефонному столику, с надеждой, что телефон, наконец, замолчит. Но нет…

Она снимает трубку.

«Из редакции. Точно».

– Тома, что не подходишь так долго?!

«Алка, блин».

– Спать уже легла, – а голос как будто не её и дрожит предательски.

– На встречу выпускников собираешься? Я без тебя как-то…

– Ой, я и забыла совсем… Если работы…

– Что ты привязалась к этой работе?! Пойдём. Посмотрим…

– Я позвоню…

– Ну, всё понятно с тобой. Спи…

От резких гудков в трубке Тамара вздрогнула.

«Как сирена воздушной тревоги. Нет! Милиции».

– Приедут и заберут, – сказала тихо женщина, – посадят. Пожизненно…

Идиотка, ты ошиблась, это не опечатка. Там, конечно же, написано «потерпевшие», ты ведь корректор от Бога, лучше тебя…

Шаг, другой, и газета в руках. Вот и восьмая полоса, и та самая криминальная информация о столкновении, и…

«Как я могла пропустить?!»

– Где были твои глаза, старая слепая дура! – прокричала она, – столько лет работы, и ни одной ошибки, а тут…

Тамара не могла ни поверить своим глазам, ни произнести это слово…

Оно как приговор, как преступление и наказание, как убийство…

– Нет, нет, нет…

Легла на пол, на смятые листы газеты, укрылась кофтой и под собственное монотонное бормотание уснула.
И приснились ей арест и суд, и как её допрашивали, как вели по тюремным коридорам в темноту, и одно только слово, одно…

«Это конец».

Тамара Иннокентьевна проснулась. Боялась встать, но будильник истерично этого требовал.

«Пора на работу».

– Может, отпроситься или сесть на больничный? – спросила у себя.

«И почему до сих пор никто не звонит?!»

Посмотрела одним глазом на телефон.

«Трубка вроде на месте».

Будильник звонил.

«Корректор от Бога. Спаси, Боженька, и сохрани».

И вслух:

– Хоть и не верила в тебя и не молилась толком… Молю. Сделай так… Сделай так, чтобы ничего этого не было. Этой… Этого слова… Сделай, Господи, и уверую. В церковь буду ходить и свечки поставлю. Молю, Господи, только сделай это…

Тамара неумеючи перекрестилась, лёжа на полу и глядя в потолок – именно там, где-то над потолком и выше должен был находиться, по её мнению, Бог, к которому она впервые за свою жизнь обращалась…

В редакции привычная суета. Готовится новый номер. Редактор Валентин Геннадьевич у себя, планируется с ответсеком Павлом. Журналисты, как всегда, галдят и делают вид, что работают.

Тамара поздоровалась со всеми.

Валентин Геннадьевич в ответ помахал, Павел сказал: «Утро доброе». Журналисты поздоровались с корректором от Бога, перебивая друг друга, и…

«Ничего».

Она прошла в свой кабинет, оставив дверь приоткрытой.

«Быть может, это у них тактика боя такая? Выжидают, когда я заговорю об этом первая? Ну уж нет. Я ничего не видела. Я для них незаменимый кадр».

Из-за дверного косяка показалась рыжая голова спортивного корреспондента Коли:

– Тамара Иннокентьевна, вам полосу спорта на вычитку принести?

«И улыбается как-то язвительно, подлец».

– Принеси.

«Только бы не выдать себя. Только бы…».

Тамара достала ручку с красным стержнем, которым по обыкновению исправляла журналистские ошибки, и стала ждать.

Прошло пять минут.

«Заговор».

Ещё пять.

«Они видели. Они знают».

– Коля! – зло окликнула корректор.

– Тамара Иннокентьевна, минуту, – донеслось, – я на планерке.

«Вот оно. Сидят и обсуждают. Решают, как меня казнить…»

Тут появился Коля с полосой:

– Ненавижу эти планерки, блин.

Тамара посмотрела на юношу. Он ей улыбнулся.

– Чего новенького у нас? – спросила женщина.

– Ничё, всё по-старому, Геннадич только с похмелья болеет, а так… всё тип-топ.

«Врёт и не краснеет, троечник, мерзавец».

Коля ушёл, а Тамара всё никак не решалась взглянуть на полосу. Казалось, взгляни и окаменеешь. На всем листе будет одно только слово. Одно.

– Тамар, – в дверях появился редактор, с начатой бутылкой коньяка, – я пойду, а то после вчерашнего, понимаешь… Ты, как захочешь, тоже иди, хорошо?.. Что-то мне плоховато…

Женщина не успела открыть рта, а Валентин Геннадьевич уже спешил к выходу.

«Или на стрелку с пострадавшими полетел, пьяница?»

Убрала непрочитанную полосу в стол и ушла следом, не сказав никому ни слова, ни с кем не попрощавшись.

«Предатели».

Вернулась домой с кипой газет, какие успела выкупить в ближайших от редакции до дома киосках. Вышло шестьдесят восемь штук.

«И это при тираже в пятнадцать тысяч экземпляров, бляха».

В холодильнике уже почти год с прошлого дня рождения стояла нераспечатанная бутылка водки. Не разуваясь, Тамара прошла на кухню.

– Почему бы и нет. Самое лучшее лекарство для самосохранения, когда всё вокруг тебя рушится, – сказала, и, сорвав крышку, сделала большой глоток прямо из горла.

И даже не передёрнулась, как бывало раньше, даже не закусила.

И второй глоток.

«Сейчас должно полегчать».

Третий.

– Как там у Достоевского: «Для того и пью, что в питии сем сострадания и чувства ищу».

После четвёртого глотка разделась, побросав вещи и обувь в коридоре на пол. Вернулась на кухню. Слегка шатало и подташнивало.

– Закусить, – приказала себе.

Так и поступила.

Женщина допила всю литровую бутылку молча. Стараясь не думать ни о чём. Потом взглянула в окно – и вот оно, ненавистное небо в голубо-розовую полоску.

– Ты, – произнесла с трудом и бросила что есть силы пустую бутылку в окно, в небо…

Следом загремела под стол сама.

«Как потерпевшая».

Наутро Тамара никак не могла вспомнить, откуда взялась разбитая бутылка водки на полу под подоконником.

«И выпила-то чуток».

Впервые за пятнадцать лет работы в «Вечерней среде» она проспала.

– Будильник подвел, – сказала редактору, – наверняка батарейка села.

Валентин Геннадьевич молча кивнул, не отрывая глаз от монитора.

День с тяжёлой головой тянулся болезненно долго. Вычитывая страницу за страницей, Тамара Иннокентьевна не могла поверить, что никто ничего не заметил.

«Грамотеи, тоже мне, – ликовала корректор. – Сплошные двоечники или вечные троечники по жизни».

И как в подтверждение её мысли, из соседнего кабинета раздался голос рыжего Коли:

– Тамара Иннокентьевна, а как пишется слово «испокон веков», Валентин Геннадьевич спрашивает?

– Вам как, по буквам продиктовать? – улыбнулась Тамара, – или по слогам?..

А для себя она кое-что решила. Наверняка.

«Бог со мной».

Только в церковь Тамара не пошла, несмотря на то, что где-то глубоко в себе знала – ей на помощь пришли высшие силы. Чудесным образом опечатку никто не заметил.

«А свечку поставить всегда успею».

Перед выпуском номера в печать корректору не спалось.

Бессонница, пожалуй, была ещё одним неприятным обстоятельством в её жизни. Но серое вечернее небо успокаивало. О нём и думала, сидя в своем кресле в темноте, Тамара.

«Хороший знак – значит, всё получится».

Так, в кресле, перед самым рассветом она и заснула.

Увидела свой любимый десятый «а» класс, шёл экзамен, она – совсем ещё молоденькая, с косичками и испуганными глазами – стояла у школьной доски. На доске большими буквами, цветными мелками, было написано: «ИСПАТОМ ВЕКОВ».

Это написала она – Тамара. Девочка смотрела слёзными глазами в глаза учительницы и дрожала, она ждала решения. Оценки. Ждала приговора. И он прозвучал:

– Ты всё правильно написала. Всё правильно сделала. Садись, Тамарочка, пять. Ты настоящий корректор от Бога…

Она шагнула и увидела себя замурованной в четырёх стенах: ни окон, ни двери – только одно небо над головой.

– Нет, – пропищала Тамара и, чтобы не видеть, как небо меняет цвета…

Открыла глаза. Она опять проспала.

Сегодня номер до пяти часов должен быть сдан в типографию. Того, что Тамара опоздала на час, никто не заметил. Свёрстаны все двадцать восемь полос, осталась незначительная правка, и можно смело отмечать выход очередного номера «Среды».

– Мне кое-что поправить, – попросила Тамара уставшего верстальщика Марка.

И Марк протянул ей все полосы.

– Ненавижу день перед выходом, – прошептал этот худой и бледный юноша, – хоть вешайся.

– В отпуск лучше иди, – женщина ущипнула и потрепала Марка за щеку, – да и жениться тебе надо, так угробишь себя с этой работой. И перемены у нас будут, хоть какие, а то ничего не происходит…

– Ага, – был ответ.

«На встречу выпускников», – твёрдо решила Тамара.

– Дело сделано, – говорила себе, собираясь, – ай да сукина ты дочь.

Алла ждала подругу на кухне и спросила:

– Что ты там про суку сказала?..

– Так, – раздалось из ванной, – про работу вспомнила.

– Да ну её на хрен, твою эту работу, ослепнешь скоро совсем, будешь знать.

– Я корректор от Бога, Аллочка, я не могу ослепнуть.

– Ну-ну, рассказывай, от сумы и от тюрьмы…

– А вот проверим, если в завтрашнем номере «Среды» одно слово будет написано так, как я его написала , и никто не заметит, значит…

Тамара замолчала.

– Что?..

– Значит, Бог не только есть…

– И ты корректор от Бога?..

– Так точно.

– Слушай, пойдем скорей лучше выпьем…

Тамара напилась меньше, чем за час. Алле («Ну ты, подруга, даёшь, я тебя не узнаю!») пришлось вызывать такси и везти одноклассницу домой.

– Ты же и не пьёшь толком, – говорила она в такси.

– Теперь пью. Повод есть… – заикалась женщина.

– Я недопитая, недотанцованная и Славку Соколова не увидела, всё ты…

– А я, между прочим, вообще никого не увидела…

– Конечно, если водку с горла, не стесняясь, хлебать…

– Ох, хоть вечер не одной…

– Я не останусь…

– А если мы возьмем ещё бутылочку?..

Математичка Алла осталась.

Утром первый вопрос, который услышала Тамара, был:

– Зачем тебе столько газет одного номера?.. – женщина перелистывала «тот самый» номер.

Тамара выхватила газету из рук подруги:

– В туалет ходить, – рявкнула.

– Но ты раньше чуть ли не пыль с каждого выпуска сдувала?

– Башка болит, а ты с вопросами дурацкими, сделай лучше кофе, хотя нет…

Алла с удивлением наблюдала, как Тамара залезла под кресло и достала оттуда бутылку коньяка.

– Сыну на двадцать третье февраля брала – он, гадёныш, не приехал.

– Это ты про Антошку так – гадёныш?!

– Слушай, не начинай, - пригрозила Тамара, - пойдём лучше на кухню, поправим здоровье.

– Ты что, на работу не идёшь, что ли?

– У меня повод, и хватит речей, лучше наливай…

Вторую, теперь уже умышленную, опечатку снова никто не заметил. Ни в редакции, ни читатели…

Все выходные Тамара ждала звонка. Раз десять сама звонила в редакцию, спрашивала: «Как дела?» и «Какие новости?».

Отвечали: «Всё тихо, без эксцессов».

Женщина попросила прочитать новый выпуск Аллу – ничего. Отнесла, специально купила в киоске рядом с домом газету соседке с третьего. Бегала к ней весь вечер субботы. То под предлогом: «Соли не одолжишь щепотку, кинулась готовить – и ни грамма». То позвонить: «Мой аппарат сломался, что ли?»

И каждый раз интересовалась:

– Статейку-то ту прочитала?

– Несколько раз, – отвечала соседка, – не знаю, что ты в ней нашла. Я сроду спорт не любила.

«Неужели?!» – металась по своей однокомнатной квартире Тамара.

«От Бога?!»

На кухню.

«И все до такой степени отупели?!»

В коридор к двери.

«Как?! Что?! Неужели?!»

Снова в зал и на кухню, и снова к двери.

И так без конца.

Третью опечатку Тамара сделала на первой полосе «Вечерней среды». В рубрике «Слово мэра», в слове «среда». Она просто изменила одну букву посередине слова…

«Если и это не заметят…»

Не заметили.

Тамара перестала есть. Позвонил сын, спросил, как дела. Мать не нашла слов. Все вечера она теперь коротала с сорокоградусной бутылочкой. С ней могла поговорить по душам и пьяно забыться без снов. В один из таких вечеров за закрытыми тёмными шторами Тамара – корректор от Бога («Кто скажет «нет», пусть бросит в меня камень!») – вдруг поняла, чего она хочет. Что должна сделать. Она просматривала дома новые статьи для свежего номера и…

– Вот оно…

Быстро, как могла, к окну. Распахнула шторы, выдохнула.

На небе только звёзды – глаза Бога.

«Последний раз, чтобы убедиться».

Вернулась к креслу, долила остатки водки. Ещё раз посмотрела на статью, точнее, на слово, в котором решила сделать опечатку.

«Оно, и только оно».

Выпила залпом, выматерилась и разбила рюмку о подлокотник любимого «рабочего» кресла.

– А чтоб его!– крикнула, – я или не я это всё устраиваю, в конце концов?!

Ей показалось, что зазвонил телефон, и она заорала:

– Ты ещё не знаешь, что я приготовила! Это были цветочки, а вот – ягодки!.. И не вздумай мне звонить в такой поздний час! Я, между прочим, корректор, а это значит, что я равная Бо..!

Женщина не докричала, сползла по креслу на пол и уснула посреди осколков.

Без снов.

Первая мысль – самая верная, так говорят. Прежде чем исправить правильное слово на неправильное, Тамара подумала: «Теперь точно конец – арестуют, посадят, убьют».

Она ещё раз, а это был уже сотый раз, посмотрела на слово.

Прочла про себя по буквам и взяла ручку с красной пастой.

Через минуту позвала верстальщика Марка:

– Тут надо поправить маленько.

«Увидит?»

Марк молча взял полосу.

Корректор привстала.

Юноша через секунду произнёс:

– Сделано, Тамара Иннокентьевна. Газету можно отправлять.

«Всё».

Женщина села. Ручка с красной пастой в её руках лопнула и потекла.

– Вот черт!

Тамара посмотрела на испачканные красным ладони.

«Как похоже на кровь».

– Что там у вас, Тамара Иннокентьевна, – донёсся голос рыжего Николая.

– Ничего. Так, замаралась.

Из редакции выбежала, едва не сбив ночного сторожа с ног.

«Совсем с ума спятила», – подумал старик.

«Только не смотри на небо», – твердила Тамара.

Дома она забралась в шкаф с бутылкой какой-то настойки.

– Небо дает и небо забирает. Всё, теперь это точно всё.

Она услышала, как у соседей пропикало радио.

«Семь часов».

Выглянула. В зале темно, на полу у кресла неубранные осколки.

«Свидетели обвинения».

Отхлебнула из бутылки.

«Нет».

Вылезла из укрытия и – к телефону, судорожно набрала номер редакции.

«Только бы на месте, только бы не ушел», – почти молилась.

– Ну, же.

Голос в трубке:

– Редакция «Вечерней среды».

«Он!»

– Валентин, это…

– Да узнал, что ты…

– У нас опечатка!

– Что ещё? Номер уже печатают…

Тамара подняла глаза к потолку. Именно там, где-то над потолком и выше должен был, по её мнению, находиться Бог.

– Как? И не остановить?

– Ты корректор от Бога, не переживай, всё образуется, что за слово?

Женщина молчала.

– Да не переживай так. Один косячок в пятнадцать лет – не беда. Чё за слово-то?

И Тамара выдавила это слово из себя. Еле-еле:

– «Господь».

Валентин Геннадьевич усмехнулся:

– Нашла тоже…

– «Господь» Бог – это слово! Там опечатка.

– И что, из-за этого он на нас в суд подаст? Хе. Ну ты рассмешила.

– Но ведь…

– Скажи ещё, что он всю нашу редакцию за эту опечатку накажет. Покарает. Судный день, ептить, устроит всем нам…

Мужчина смеялся. Тамара сдерживалась, чтобы не заплакать.

– Это моя вина. Это всё я. Виновата…

– И какое тебе, Тома, наказание придумать? – спросил сквозь смех Геннадьевич. – Распять тебя на кресте, что ли?! Хе-х.

– Опечатка – эта…

– Ладно, хватит. Не переживай. Всё.

«Вот именно – всё».

– Может, и опечатки никакой нет. Может, тебе показалось?!

– Есть!

– Ну, Бог с ней. То есть с ним, – и он снова громко засмеялся в трубку, – ну если ты так хочешь – хочешь, на сто процентов премии тебя лишу?! Чем не наказание?! Хе-х…

– Я-а-а…

– Если Бог есть, то он не допустит такой опечатки. А нет – так и судить ни нас, ни тебя некому. Понятно?! Всё, ложись спать со спокойной душой и сердцем. Ты у нас незаменимая, ясно?! Всё, спать, спать, спать…

Неожиданные гудки испугали.

Резкие, в самое сердце, гудки.

Тамара схватилась за левую грудь, попыталась нащупать сердце. Не смогла.

«Как?!»

Одни лишь гудки, и никакого стука сердца.

«Без сердца?!»

Заплакала.

– Сто процентов премии – вот она, цена…

Подошла тихонько к окну, приоткрыла одну шторку. Небо встретило её алым заревом. Женщина опустила заплаканные глаза и посмотрела на ладони, они всё ещё были красными…

«Как небо в лучах заходящего солнца».

- Тук-тук-тук, - всё громче и громче повторяла она, словно хотела до кого-то достучаться - тук-тук…

И так до конца…

Игорь КОРНИЕНКО

2024 г.