Не сказочный сюжет (рассказ). Михаил Казаченко

Залетел я в терапевтическое отделение городской больницы по-глупому. Накануне была вылазка с ребятами в лес на канатную дорогу, где мы проводили большую часть свободного времени, катаясь с горы на лыжах. В этот день я слишком легко оделся, а мороз был нешуточный. В итоге воспаление лёгких… Горбольница тоже как и канатка расположилась в лесу, в отдельных деревянных корпусах... Сосны, свежий, чистый воздух, красиво и полезно. .

В терапии, старой, довоенной постройки, палат было мало, город прибывал в населении, и койкомест все прибавлялось. Вот и я попал в 17-местную палату, чему, впрочем, ничуть не огорчился, так как подобного опыта еще не было и сравнивать было не с чем.

Контингент в палате был пестрый – от зеленых юнцов до почтенных старцев. Была в ней и парочка моих сверстников, что нас взаимно порадовало, так как молодость и энергия ищут выхода даже в больницах. Прибился к нашей компании и 27-летний астматик Витя, серьезно больной парень, которого спасал неисчерпаемый оптимизм. Было одновременно и грустно, и смешно наблюдать, как Витек во время очередного приступа, не ожидая медсестры, бежит с кислородной подушкой к газовому баллону и, задыхаясь, наполняет ее, занимаясь самоспасением. Сам он принимал это с юмором в отличие от других больных, впадающих от своего недуга в депрессию.

Особенно непросто проходила у нас в палате ночь, когда у многих «хроников» начинались приступы и обострения, и тогда трудно было заснуть даже таким, как мы, относительно здоровым ребятам. Особенно отличался 87-летний Егорыч, участник еще гражданской войны. Приступы его ночами не мучили, но, обладая остатками когда-то могучего организма и густым Шаляпинским басом, он чревовещал ночами, озвучивая свои явно милитаристские сны, и нам приходилось подскакивать на койках во время его внезапных голосовых тренингов.

Обстановка в палате была демократичной и доброжелательной. Мы, молодежь, как могли, скрашивали свое пребывание здесь, например, могли специально оккупировать туалет, когда кому-то из нас ставили клизму, или подговорить молоденькую процедурную сестру, которая могла прийти внезапно во время наших баталий в домино и крикнуть: «Купцов, укольчик!». Вова Купцов, уставившись в свой доминошный расклад и освободив одну руку, не глядя оголял седалище и, жмурясь, ожидал экзекуции, а сестричка Света, стоя с тылу, звонко заливалась своим девчоночьим смехом, а вместе с ней и вся палата.

.Но пришло время, и веселый период нашего больничного прозябания сменился довольно грустным: почти каждый день из палат отделения стали выносить груз 200. Сначала скончался 15-летний пацан Серега. Врач еще год назад вырезал ему аппендикс и, увидев состояние его печени, честно сказал, что он не жилец, и дал максимум год сроку. Угадал, черт, день в день! И откуда у подростка, отличника цирроз? Серега оказался не по возрасту мужественным, заранее выбрал на городском кладбище место для могилки и, как мог, успокаивал родителей и девочку, с которой дружил. За Сергеем умер бывший директор банка (банкир в 17-местной палате!). Накануне в окно напротив его койки бился голубь, и он сам провозгласил, что в палате будет покойник, и никто не знал, что именно у него остановится сердце. Потом скончался одинокий дедушка из соседней палаты. Умирал он, похоже, от старости, и при этом присутствовал целый консилиум врачей. Главврач задавал умирающему вопросы о его ощущениях, и тот, как мог, костенеющим языком на них отвечал, ответы аккуратно записывались в тетрадку и, возможно, вошли позже в диссертацию медика.

С санитарами в отделении было плоховато, особенно в ночные смены, и доставка покойников в морг, который находился метров за триста в лесу, была кропотливым делом. Не все медсестры обладали достаточной физической силой и жаждали созерцать покойницкое хранилище, поэтому абсолютно логично была создана «зондеркоманда» из добровольцев, каковыми явились мы — выздоравливающая и скучающая молодежь.

Никогда не забуду наш первый ночной рейс, абсолютно случайно совпавший с крещенской ночью. Еще вечером накануне мы азартно резались в карты с добряком и толстяком Петром Савельевичем, хроническим сердечником с довеском в виде сахарного диабета. Старик, играя, шутил и мечтал о скорой выписке, а ночью внезапно скончался. Дежурная медсестра шустро привязала ему бирку на большой палец ноги, а потом шариковой ручкой на бедре написала его подробные данные с диагнозом вкупе. Ввиду тучности Савельевича, пришлось будить сверстников из других палат, и мы, надев ватные, черные стеганые халаты с капюшонами и возложив носилки с усопшим на плечи, начали этот скорбный путь в последнее пристанище почивших, именуемое городским моргом.

Крещенская ночь была как на заказ сказочная. Падал густой, крупными хлопьями снег. Дорожка, петляющая меж сосен, освещалась редкими фонарями, в свете которых метались снежные струи, и мы в своих балахонах с этой ношей выглядели, как статисты из фильма «Гамлет» – зловеще и очень натурально. Сменяя друг друга, вскоре мы уткнулись в потемневшие от времени бревна морга, и я как самый крайний спереди ткнул посиневшим от холода пальцем кнопку старого электрического звонка. Из-под покрывала на носилках торчали желто-синие ступни Савельевича, а забивавшая с крыши поземка придавала картине очень достоверную озвучку. Дверь со скрипом отошла в сторону, и из-за нее появилась сначала скрюченная старческая рука, при виде которой мои товарищи чуть не уронили «жмура», а потом под дверным фонарем материализовалось сморщенное лицо бабы Клавы, городского патологоанатома, препарировавшей, наверное, еще когда-то трупы участников первой русской революции.

Само помещение морга находилось в полуподвале, и мы, поднатужась, спустились по скрипучим ступенькам и буквально свалили Савельевича на самую нижнюю свободную полку. В помещении морга можно было смело снимать сюжеты для каких угодно фильмов и в первую очередь для фильмов ужасов. Стоявшие вдоль стены полки были плотно забиты обнаженными трупами – от невостребованных бомжей до жертв дорожных аварий со всеми увечьями и патологиями напоказ. Свежепрепарированная девушка лежала на основном разделочном столе. А в сторонке, в углу, стоял столик поменьше, сервированный начатой чекушкой водки, тарелкой с нарезанной селедочкой и нехитрым салатиком в довесок. Баба Клава дала нам отмашку убираться, а сама, потирая ручонки, присела отмечать крещенскую ночь. Впрочем, нам отмашек давать было без надобности, так как даже стойкие хлопцы из «зондеркоманды», оценив такое гастрономическое соседство, выскочили из морга зеленые, как тропические жабы, и быстроногие, как гепарды. Забыв носилки, по ночной аллее мчалась капюшонная команда сквозь снежные вихри, и если бы кто-нибудь попался нам в это время навстречу, то его прыть соответствовала бы мировым олимпийским стандартам!

От воспаления легких в советских больницах лечили долго и добросовестно, поэтому мне довелось уже без особой охоты отнести в морг еще пару-тройку покойников, и тот день, когда нас с Вовкой Купцовым выписали домой, был приятней любого праздника. А та «сказочная» крещенская ночь временами аукалась в снах в виде жующей бабы Клавы и подмигивающего с полки Савельевича‚ да и ночные снегопады уже не казались очаровательным явлением природы.

Михаил Казаченко, станица Тбилисская, Краснодарский край