В мышеловке (рассказ). Михаил Казаченко

Ночное море лениво вылизывало камни. Накануне прошёл мелкий тёплый дождик. Он
выпревал из низко зависших облаков, долго выравнивая неторопливо колышущуюся гладь. Стоял штиль. Тучи истекли окончательно, и висели пустыми ватными тампонами над молчаливым берегом. Серый закат медленно перешёл в глухой, физически осязаемый мрак. Море уходило в этот мрак постепенно, без линии горизонта, без каких либо ориентиров.

Коля Шерстюк стоял в трёх метрах от воды и бесцельно таращился в это ничто, пытаясь согнать путающиеся мысли в один большой косяк. Получалось слабо... Каких-то полчаса назад он поссорился с Машкой Большаковой, своей курортной пассией, которая больно уколола его самолюбие. Машка была красивой, крупной, завораживающей, и вместе с тем резкой в суждениях девкой, – настоящей казачкой.

Она очень запала в душу обыкновенному россиянину с тихой Тамбовщины, где бабы были покорны, волооки и неторопливы. Увидев в первый раз Машку, наглый разрез её казачьих глаз, пройдя взглядом по лекалу доброго тела, Коля забыл всё: маленькую безмолвную жену Лизу, простых и доступных сотрудниц своей фирмы, всю Тамбовщину, и всю Русь изначальную. Пол отпуска он искал подходы к этой женщине, вычислял её маршруты, выяснял привычки, но однажды, в приморской кафэшке нарвался на Машкину улыбку, и ляпнул наобум сущую банальность: "Хорошая погода. Не правда ли? " Машка неопределённо двинув покатым, мягким плечом коротко бросила: " Пошли..." И пошла с редкой для такой фигуры грацией по направлению к одному из коттеджей на окраине кемпинга.

А потом был ад, был кошмар, дикой, необузданной, азартной курортной любви. Николай был скручен в бараний рог, выжат как банная мочалка, морально и материально доведён до нуля, и сегодня был поставлен перед ультиматумом. Машка хотела, чтобы он бросил семью, и был при ней любовником, спонсором, собственностью, мужем наконец... Когда Коля, лелеющий уже в кармане билет до своего заштатного Мичуринска робко заикнулся о семье и святости брачных уз, то услышал в ответ короткое: "Тряпка. Слабовольный мужичонка." Машка ушла вверх по тропиночке в кемпинг, а ошеломлённый Коля шёл и шёл по берегу, пока не остановился здесь, у неясного уреза берега.

Так и не собрав мысли воедино, Шерстюк решил окунуться, охладить воспалённый сумбуром мозг. Вода была слегка прохладной и ласковой. Окунувшись сначала с головой, Коля отфыркавшись тихо погрёб от берега. Вода лишь на время остудила мысли, которые снова овладели им.

"Какая женщина! Жалко терять такую. " – Думал Николай, отталкивая от себя скользкое тело медузы: "Непременно надо помириться! Что нибудь наобещать, поклясться в вечной любви... Да я в своей семейной скукоте просто сдохну без Машки! А какова бестия! Что за бёдра, что за груди, и характер в самый раз! Кто же это написал? Мартынов? Светлов? Тряпкин? Какая разница? Итак решено – возвращаюсь, нахожу Маню, кладу руку на Библию..."

Замкнув таким образом круг своих размышлений, Коля оглянулся вокруг. Купол неба, сомкнувшись с морем, создавал ощущение большой мышеловки, – никаких ориентиров, огней, звёзд, проходящих теплоходов, никаких проблесков... Куда плыть? Где берег? А что если отплыть подальше в море, – может будут видны огни кемпинга? И где оно – это подальше?

Мышцы Николая, пытавшегося сориентироваться, постепенно стал сковывать холод. Пловец он был средненький, в массовых заплывах быстро сдавал, да и сейчас, на спокойной воде стал ощущать приближение точки, которую не миновать никому, даже самому тренированному организму.

На какое-то время уроженца Тамбовщины охватила паника, дыхание участилось, гребки стали резкими и судорожными... Вдруг невысоко от той точки, где по его расчётам мог находиться горизонт, мелькнул огонёк. "Что это, звезда? Или чьё то окошко, или костёр? Поплыву туда, это всё таки какой-то шанс..."

Пытаясь дышать ровно Коля удвоил количество гребков. Это заставлял делать и холод, отвоёвывавший всё новые клетки тела. А потом был огонёк справа, потом слева. Плавал ли Шерстюк по кругу, или его преследовали галлюцинации, но в воспалённом, отчаявшемся разуме промелькнула вся жизнь. Серая будничность Николаева бытия уже не казалась ему серой. Это была жизнь, жизнь недоступная и тающая с каждой минутой. Сердце переполнила горячая любовь к жене Лизе, провинциальному Мичуринску, тихим, обшарпанным улочкам, гремящим на ухабах, серым, разбитым автобусам. "Господи! Помоги выбраться, свечку поставлю, на храм пожертвую, с Лизкой обвенчаюсь. Спаси меня Господи!!!"

Это были последние мысли человека, силы которого не могли длиться вечно. Сделав ещё пару гребков, Николай хрипло прошептав: "Спасите..." – доверился морю. Море приняло его, как впрочем приняло его и дно, до которого оказалось всего метра полтора. Коснувшись его, Коля воспрял духом. С шумом выскочив из пучины, он вновь вожделённо нащупал скользкие камни. Вода доходила до груди. Пришла спасительная мысль: " Наверно берег недалеко !" Одновременно с этим, вблизи что-то зашуршало, а потом взорвалось мощным женским окликом: "Коооооляяяяя!" Сочное контральто быстро потухло в ватной темноте, но Николай уже тайфуном рвался к берегу.

– Колька , живой! А я обнаружила твои шмотки, и грехом подумала, что порешил ты себя.

Это была Машка, даже в темноте впечатлявшая своей монументальностью.

– Маша, Машенька, я жив, жив... – шептал Николай, отстукивая зубами морзянку, и целясь в штанину плохо скоординированной ногой.

– Да вижу, что жив, недотёпа ты мой. Нашёл когда заплывы устраивать... Итак! Билет завтра сдашь в кассу, заявление на развод вышлешь телеграммой, жить будешь у меня, работать будешь в колхозе. Пошли Ихтиандр!

Николай пытавшийся вставить хоть слово в череду этих деклараций, трясущимися руками застегнул последнюю пуговицу на ширинке, и молча засеменил за Машкой по каменистому берегу. Ему было уже всё равно.

Михаил Казаченко, станица Тбилисская, Краснодарский край