Почему "Ласковый май" переиграл Шопена и Моцарта. Сергей Арутюнов

В начале 1980-х учащиеся музыкальных школ изредка волокли на себе праздничные воскресные концерты в кинотеатрах. Кажется, висел даже график около вестибюля, с пролетарской прямотой кравший у нас единственный тогда выходной.

Зимнюю "Ангару", ныне уничтоженную, помню типовой, выложенной из желтоватого кирпича, с деревянными креслицами, обтянутыми кожзаменителем, темноватой и как бы намекающей на сокрытое где-то в глубине кино-будки чудо.

К чести местных тёток, нас, меня, Таню Романову и Надю Пименову, иногда Колю Вьюнова, объявляли громко и почти без ошибок. Наука была простой: следовало прибыть в парадной форме, то есть в парадной пионерской рубашке, зауженной в талию, с допотопным длинным воротником 1970-х и пуговицами под ещё не окислившуюся медь, согреть пальцы и отыграть по возможности не загоняя темп, к чему я был чрезвычайно склонен. Без репетиции. Инструменты кинотеатров были кое-как настроены, но по сравнению с нашими были грубы и часто звучали гнусаво, что здорово снижало наш исполнительский уровень, если бы присутствующие в нем хотя бы что-то понимали.

Их было немного, этих присутствующих, и они были наши ровесники. Утренние сеансы - фильм-сказка, сборник мультиков, бесхитростная бытовая комедия, изредка второразрядный боевик, но ни в коем случае не детям до шестнадцати, хотя иногда киномеханик мог с похмелья и спутать одну коробку с другой. Перед показом - непременный киножурнал "Фитиль", "Ералаш", "Хочу все знать" или "Наука и техника".

Итак, объявляют Надю, и она отыгрывает.

Объявляют и Таню, и в зале откровенно выражают намерение с ней дружить (смешки, тихий свист, зажигание и подбрасывание спичек). Наконец, выхожу, кланяюсь и отыгрываю что-то из романтиков я. Не Шопена, конечно, но нечто бойкое, после чего выслушиваю жидкие хлопки и сажусь в зал.

Гаснет верхний свет, и начинается киножурнал. Камера ползет по старинной квартире - бесконечная столешница, обитая зелёным сукном, книжные шкафы в завитушках, чуть ли не конторка с фисгармонией, и на экран медленно вплывает унылое лицо старика. Закадровый текст - о времени, его беспощадном ходе и прочие благоглупости.
И тут в зале со всех сторон - справа, слева, спереди и сзади, отовсюду - раздается как по команде заливистый визг и хохот. Десятки спичек устремляются в луч кинопроектора! Свиньи в космосе!

И тут мне впервые становится не по себе. Разумеется, старику не стоило являться на утреннем сеансе, но какого лешего ржать над его печалью? И что такое, леший ее побери, наша культура, которой я себя посильно тогда отдавал? И неужели же я не в Москве, а в каком-нибудь совхозе, где, к слову, к исполнителям относились с каким-то пусть и вменённым свыше, но пиететом?

Тогда мне так и не удалось ответить на ту риторику, а теперь я просто научился ничему не изумляться. Те мальчики выросли, оставшись моими ровесниками. Их ржач вырос вместе с ними. А своему я выучиться не смог.

Сергей Арутюнов