Главная » Проза

Залетел я в терапевтическое отделение городской больницы по-глупому. Накануне была вылазка с ребятами в лес на канатную дорогу, где мы проводили большую часть свободного времени, катаясь с горы на лыжах.

Этот жар не брали таблетки. Дважды она пыталась войти в храм, и дважды неведомая сила швыряла её на пол без чувств. Она шагнула через порог в третий раз, понимая: сейчас всё решится...

Больше всего на свете Голайтли гордился тем, что его сразу можно было признать за «офицера и джентльмена». Он говорил, что одевается так изысканно, дабы поддержать честь полка, но люди, хорошо его знавшие, утверждали, что щегольство это объясняется тщеславием.

На Ладожском приволье у Крутовых я не был больше полугода, и вот первая новость — маленький рыжий песик, который звонко и яростно залаял на меня, едва мы с Мироном подошли к калитке

Меня часто спрашивают:

— Простодушный! Почему вы торчите в Константинополе? Почему не уезжаете в Париж?

Джек Лондон – это прекрасно, просто замечательно для юношества, но с возрастом я стал предпочитать Мамина-Сибиряка. Если уж о золотой лихорадке, то его роман «Золото». Бесподобные картины русской жизни конца XIX века. Причем выписаны с большим знанием материала.

В греческом городе Византии, прежде чем этот город стал называться Константинополем, а у русских Царьградом, жили два соседа. Один был еврей, а другой крещеный из потаенных; еврей содержал ветхозаветную веру пророка Моисея, а крещеный разумно соблюдал свою христианскую веру.

Ночное море лениво вылизывало камни. Накануне прошёл мелкий тёплый дождик. Он
выпревал из низко зависших облаков, долго выравнивая неторопливо колышущуюся гладь. Стоял штиль. Тучи истекли окончательно, и висели пустыми ватными тампонами над молчаливым берегом.

У нас в семье наблюдаются признаки вырождения; мы долго пытались не замечать их, но теперь мы твердо решились взглянуть опасности прямо в лицо. Мне не хотелось бы пока употреблять слово «крушение», но вызывающих тревогу фактов накопилось так много, что угроза становится совершенно очевидной

Люто замороженный, Петербург горел и бредил. Было ясно: невидимые за туманной занавесью, поскрипывая, пошаркивая, на цыпочках бредут вон желтые и красные колонны, шпили и седые решетки.

Мэт Петерсон с детства мечтал о Марсе и хорошо помнил триумф первой экспедиции с высадкой человека на поверхность красной планеты. Он еще был школьником, когда состоялось это эпохальное событие.

«Плачет,— вздохнул Ленька Комлев.— Каждый день только и знает, что плачет».

Учительница Капитолина Ивановна, прозванная ребятами Капушкой, стояла у окна, спиной к классу.

— Кармен и двух дней не протянет.

Мэйсон выплюнул кусок льда и уныло посмотрел на несчастное животное, потом, поднеся лапу собаки ко рту, стал опять скусывать лед, намерзший большими шишками у нее между пальцев.

Ночь наступала, как лавина, сметающая все очертания и границы, а вместе с ней пришёл и пронзительный холод, который пробирал до костей. Поёжившись, Александр перевернулся на другой бок. Ещё поворочавшись и поняв, что ему не уснуть,

Лето 1929 года…

Я подымаю его почти со дна моей памяти. Есть воспоминания, лежащие и глубже, даже в глухих слоях младенчества. Но это случайные следы в незрелом мозгу, капризы неопределившегося бытия.

Жил-был на свете Аристарх Петрович Кузькин, и жила-была жена его, Вера Сергеевна… Впрочем, почему — жили, они и теперь живут, а это и есть рассказ про их жизнь: какая случилась с ними и с их друзьями непредвиденная печальная история.

Когда коляска свернула с ужасающей мостовой в переулок, пахнуло отхожим местом, и лошади остановились у «Отеля Капырин».

Грязно, холодно, мокро. Постоянное ожидание смерти. Ежеминутное, ежесекундное, въевшееся в подкорку мозга ощущение, что каждый твой следующий шаг будет последним.