Главная » Проза

Грязно, холодно, мокро. Постоянное ожидание смерти. Ежеминутное, ежесекундное, въевшееся в подкорку мозга ощущение, что каждый твой следующий шаг будет последним.

В том же тридцать третьем году случилась в нашей родне страшная и непоправимая беда.

Второе подряд лето выдалось засушливое. Рано вызорились, начали переспевать и осыпаться хлеба. Население села почти поголовно переселилось на заимки — убирать не везде убитую зноем рожь, поджаристую, низкорослую пшеницу с остистым колосом, уцелевшую в логах и низинах.

Писать трудно, но еще трудней писать о том, как ты пишешь. Надо задумываться о вещах, о которых . привык не думать. Не знаю, как другие, но я многое в своей работе нашел бессознательно, на ощупь, путем долгого графоманского опыта.

Вечером, сматывая рулетку, смотритель сказал, что Дугаев получит на следующий день одиночный замер. Бригадир, стоявший рядом и просивший смотрителя дать в долг «десяток кубиков до послезавтра», внезапно замолчал и стал глядеть на замерцавшую за гребнем сопки вечернюю звезду.

— Продажный мент? Да я денег ни с кого не получал, и товаром — тоже! Это как договор о мирном сосуществовании двух противоположных систем. Угораздило же родиться, жить и работать в этом районе…

В угоре, над темным елушником и пихтачом, высилась громадная, далеко видная сосна, а на ней токовал мошник — глухарь, тоже огромный и старый. Токовал он без вешнего удальства и азарта, должно быть, потому, что был стар, одинок и никто не раззадоривал его.

У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревёт мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном колпаке – повар столовой нормального питания служащих центрального совета народного хозяйства – плеснул кипятком и обварил мне левый бок.

Ранним вечером, на святках, мы сидели за чайным столом в большой голубой гостиной архиерейского дома. Нас было семь человек, восьмой наш хозяин, тогда уже весьма престарелый архиепископ, больной и немощный.

В пансионе в Каннах, куда я приехал в конце августа с намерением купаться в море и писать с натуры, эта странная женщина пила по утрам кофе и обедала за отдельным столиком с неизменно сосредоточенным, мрачным видом

Это реальная история, которая случилась на регате «Tall Ships 2000», так называемой гонке тысячелетия, с командой барка «Крузенштерн». Об этой истории мало кто знает… не знал и я.

У Косовых дом разодет, как невеста. На веревках вокруг дома развешаны яркие шелковые платья, задорно переливающиеся на солнце, всевозможные шали, полушалки, платки, ситцевые и шерстяные отрезы, одежда верхняя, обувь, меховые шапки.

Узкими горными тропинками, от одного дачного поселка до другого, пробиралась вдоль южного берега Крыма маленькая бродячая труппа. Впереди обыкновенно бежал, свесив набок длинный розовый язык, белый пудель Арто, остриженный наподобие льва.

Сижу недавно, смотрю в окно и думаю: а не стать ли мне на старости лет знаменитым писателем?
Времени в обрез - как раз хватит начать мой единственный гениальный роман и постараться успеть его дописать.

Осенним красно-жёлтым вечером совхозный кладовщик Михал Иваныч любовался с крыльца закатом. Вот, глядит он, солнышко остывает, прячется за старую берёзу у забора, сочится сквозь берёзовое золото и – тишина…

Читая роман Дмитрия Юдкина «Эхом вдоль дремлющих улиц», неожиданно понимаешь, что представлен он не единственно лишь в жанровых рамках романа, но и является своего рода философским эссе, в котором анализируется не только суть человеческой личности постсоветского общества

Я сидел наверху этой истоптанной, зажитой, наполненной разными моряками и экспедициями, замусоленной, прекрасной архангельской гостиницы (в старом её крыле), в нашем номере, среди развороченных рюкзаков, разбросанных вещей, среди всех этих сапог, пачек сигарет, бритв, ружей, патронов и всего прочего

Недавно исполнилось двадцать лет со дня кончины писателя Олега Волкова, человека с невероятной судьбой. Он прожил 96 лет, из них 28 провел в тюрьмах, лагерях, ссылках ГУЛАГа, о чем написал книгу «Погружение во тьму».