80 километров от города (рассказ). Евгений Гришковец

Опубликовано 16.03.2022
80 километров от города (рассказ). Евгений Гришковец

Я очень плохо знаю деревенскую жизнь. Точнее, я не знаю её совсем. Хотя я наблюдал жизнь в деревне. У моих родителей был дом в деревне, который мы называли «дача». Но это не была дача в подмосковном смысле, и это не был летний домик. Это был старый деревенский дом, сложенный из брёвен и с крытой досками крышей. Такой настоящий сибирский дом. Дом этот стоял в середине деревни Колбиха, а Колбиха живописно расползлась своими сорока дворами по красивому и холмистому левому берегу реки Томи. От города Кемерово до Колбихи было в аккурат 80 километров. Мы владели этим домом в деревне около пятнадцати лет. И около пятнадцати лет, когда я приезжал в Колбиху, мне удавалось наблюдать деревенскую жизнь.

Наш дом. А мы все и всегда будем называть его «наш» дом, так и стоит по сей день в деревне. Колбиха. Если будете там, то без труда его найдёте. Он довольно большой, стоит в самом центре деревни, и над центральным окошком на фасаде можно прочесть надпись, сделанную из резных деревянных букв: «Тимофеев». Это фамилия того человека, который давно этот дом построил и умер задолго до того, как мои родители купили его.

Каким случаем мои мама и папа попали в Колбиху, полюбили это место и решили купить там дом, это неважно. Но это с ними случилось и они, сугубо городские жители, пошли на такой странный и весьма серьёзный шаг. А деревня-то глухая и далеко, 80 километров — это не шутка, да и сибирские дороги — это тоже не шутка. К тому же, когда они покупали дом, у них и машины не было. До Колбихи можно было добраться только по реке, катером. А это было, хоть и красиво, но долго.

Неважно, как так случилось, но мои родители проводили всё своё возможное время в той деревне, в том самом доме, ну и я тоже там бывал.

Все пятнадцать лет родители дом модернизировали, ремонтировали. Они не пытались сделать из него современное жильё или удобный загородный дом со всеми удобствами. Просто такова деревенская жизнь. Все постоянно что-то делают, ковыряются, трудятся с утра до темна. А результатов не видно. Но жизнь идёт. Каждый день и без выходных.

Больше всех в деревне нравилось нашей кошке Басе. Она была очень смышлёная, своенравная и шустрая. Бася была сиамская кошка не очень чистых кровей. Её в деревню привозили весной и на всё лето. В деревне она ощущала свободу, быстро набирала блох, охотилась на крыс, многих душила и обязательно приносила свою добычу показать нам. Однажды она задушила целый выводок крысят и саму крысу. Всех притащила на крыльцо, разложила и ходила гордая, подняв хвост вертикально вверх. Мама чуть в обморок не упала, увидев её трофеи у себя на крыльце. Бася была возмущена и разочарована такой реакцией. Летом Бася всегда обзаводилась котятами. Котята были все разноцветные и обвинить какого-то конкретного деревенского совратителя мы не могли. Их по деревне шастало много.

Наша кошка очень нравилась нашей соседке Клавдии Владимировне. У неё самой были кошки, но Бася ей нравилась особенно. Клавдия Владимировна даже уважала Басю и иногда просила нас оставить её ей на зиму. Мы так и сделали в свою последнюю зиму, которую прожили в Сибири. Мы собирались уезжать, родители подыскивали покупателей на наш дом. Вот они и решили оставить Басю в деревне, в хороших руках, и там, где ей будет хорошо, где ей нравится. За ту зиму нашлись покупатели. Но перед отъездом в далёкие края мы все заехали попрощаться с «нашим» домом, с Колбихой, с рекой Томью. Тогда же мы и Басю видели в последний раз. Мы оставили нашу городскую, почти сиамскую, кошку нашей соседке Клавдии Владимировне. Другим людям мы бы её не оставили.

Клавдия Владимировна работала почтальонкой. Лет ей было уже много. Дети её все выросли и поразъехались. Но уехали не далеко. На сенокос, на посадку картошки и другие важные мероприятия они все собирались, приезжали со своими детьми и работали здорово, умело, по-деревенски. В такие дни у соседей топили баню, и было шумно, весело, с песнями и детским смехом. В такие дни Клавдия Владимировна была сильно счастлива и даже могла выпить водочки.

Муж Клавдии Владимировны, Иван Николаевич, был единственный в деревне «положительный» мужик. Он, конечно, являлся отцом семейства, но главной в семье была Клавдия Владимировна, а Иван Николаевич был её муж. Он единственный в деревне не пил. В смысле, выпить мог и даже выпивал, как говорится, по праздникам. Просто он не пил каждый день и поэтому считался непьющим. Видимо, по той причине, что он не пил, Иван Николаевич больше остальных работал. Он был единственный в деревне орденоносец. Когда-то ему власти вручили орден за труд. Этот орден назывался «Орден трудового красного знамени».

Я не замечал, чтобы Иван Николаевич как-то особенно любил работать. Он просто работал. Много! Очень много. А что ему ещё было делать? Он же не пил. Вот и работал. Мне кажется, что он даже не очень любил работать, он просто работал и всё. А вот всякую скотину, коров, поросят, коз, куриц и петухов, то есть, всю сельскую живность, он терпеть не мог. Он прямо-таки ненавидел всякую сельскую живность.

Иван Николаевич был маленький такой, сухонький дядька, в вечно не новом, но чистом ватнике, в брюках, кепке и в очень больших для свего роста и тяжёлых сапогах. Когда он шагал по деревне, а в деревне были либо снег, либо пыль, либо глубокая грязь. Удивительно, но бывало, что грязь и пыль были одновременно. Короче, он всегда ходил в сапогах. Так вот, когда он в своих сапогах шёл по деревне, вся скотина шарахалась от него. Если какой-нибудь юный телёнок или поросёнок не убегали с его дороги достаточно быстро, Иван Николаевич обязательно давал животному пинка. И не дружеского или игривого пинка, а сильного и безжалостного такого. От этого телёнок или поросёнок орали на всю деревню и убегали, хромая.

— Помните моего петуха? — спросила однажды Клавдия Владимировна.

— А чего его помнить? Мы его знаем, — отвечал мой отец. — Шикарный петух.

— Вот, сегодня варить его буду.

— Чего ж так?

— А утром Николаич вышел из дому, а ему петушок мой по ногу и попался. Пнул и зашиб на смерть. Сразу убил. Тот даже не дрыгнулся.

Говорила Клавдия Владимировна это всё очень особенным тоном. Тон был, как бы, жалостливый, но и самым парадоксальным образом шутливый. А ещё в её интонации чувствовалась даже гордость за своего Ивана Николаевича.

Так он однажды пинком зашиб своего почти годовалого поросёнка, покалечил овцу, а уж уток и кур перебил без счёта.

— Когда я вхожу к скотине в коровник или поросятам прихожу дать еду, они ко мне бегут, орут радостные, — говорила Клавдия Владимировна. — А приходит Николаич, даже поесть им принесёт, они от него по углам так и бегут. Молчком и врассыпную.

Вот такой был муж соседки. Пил бы, и сказать о нём я ничего не смог бы. Но он не пил.

А в деревне пили почти все. Сильно пили. Точнее, не пили только тогда, когда нечего было пить. Хотя, это и не новость. Какая это, к чёрту, новость, что в деревне пьют? Об этом знают все, кто хоть раз в какой-нибудь деревне побывал. И даже, кто не был в деревне, всё равно знает, что там пьют. Но как пьют!

Через дорогу от нашего дома жил в небольшом и, как пишут про такие дома, приземистом домишке довольно молодой мужик по фамилии Хайрулин. Он плохо работал на всех видах техники. То на тракторе поработает, трактор надо ремонтировать, то на комбайне, комбайн поломается. Поработал на грузовике, новый был грузовик. Утопил он это грузовик в речке. Пьяный заехал на крутой берег, да с этого берега в реку и упал. Сам выбрался, остался жив, ни царапинки, пьяный потому что был. Но грузовику конец. Я как-то побывал у Хайрулина дома, у него там стояли два сидения из того грузовика в качестве кресел. Он приделал к ним какие-то чурки в качестве ножек, вот тебе и кресло. А грузовик долго стоял в реке. Только одна синяя крыша и была видна.

— Не пропадать же добру, — сказал про кресла Хайрулин.

Когда родители купили дом в деревне, Хайрулин жил один, а потом женился. Жену он взял из другой деревни. Та деревня была неподалёку. Жена его, не помню её имени, была старше Хайрулина. Когда она появилась в Колбихе, она была ещё ничего себе женщина. Маленькая такая, злая и языкастая. Она много лет просидела в тюрьме и по лагерям за какие-то глупые и жестокие деревенские проделки. Быстро родила она Хайрулину трёх детей, сильно похудела, потеряла, видимо не без помощи Хайрулина, почти все зубы и притихла. Но поначалу давала о себе знать всей деревне. Пили они с Хайрулиным вместе. Друг от друга не отставали.

Однажды, а у них к тому времени двое детей уже было, Хайрулин со всем семейством отправился зимой праздновать новый год в соседнюю деревню под названием Копылово. Хозяйство кой-какое у него всё же было. Коровёнка, тёлочка, несколько поросят, куры. Без этого в деревне никак. Даже такие труженики, как Хайрулин с женой, хозяйство держали. Уезжали они с детьми на сутки. Дали скотине еды, воды и поехали. Пять километров до Копылово. Недалеко.

Вернулись они на шестой день к вечеру, синие с перепою. Детей привезли. За это время несчастная скотина и все куры сдохли с голоду, от жажды и мороза. Как Хайрулин с семьёй дожил до тепла, не очень понятно. Они буквально побирались по деревне вместе с детьми.

— Зато погуляли, так погуляли! — ничуть не жалея ни о чём, говорил Хайрулин.

Ой! Вспомнил, как звали его жену! Нинка!

И Нинка ни о чём не жалела.

Зато вся деревня жалела их. Все ворчали, но подкармливали и Нинку, и Хайрулина и их детей.

— А как иначе, — говорила Клавдия Владимировна, — не помирать же им. Люди же кругом.

Молодёжи в деревне почти не было. И школы не было. Детей возили утром на автобусе в Копылово в школу. Вечером привозили. Детей было совсем мало. А молодёжи ещё меньше. Колбиха старела у нас на глазах, а дети росли и куда-то исчезали.

Летом молодёжь в деревне появлялась. Приезжали откуда-то бывшие колбихинские дети. Тогда в деревне становилось шумно и не безопасно вечером ходить на речку. Я имею ввиду, небезопасно, если ты молодой и городской. А приехавшая в родную деревню на лето немногочисленная молодёжь, угоняла лошадей и часто загоняла их до смерти, ездила на мотоциклах и трескучих мопедах, жгла костры у реки, дралась, тонула в речке по пьяному делу, да из пьяной лихости, и творила безумные, а часто жестокие глупости, о которых утром не могла вспомнить, и за которые потом попадала в тюрьму.

Чуть ли не единственный молодой парень, который постоянно жил в деревне и зимой и летом, был Колька Новосёлов. Курить он начал, наверное, раньше, чем разговаривать, говорить он начал, наверное, сразу матом, а пить как начал когда-то, так и не переставал. Но в нём всё равно была какая-то лихость, и молодость будоражила в нём какие-то желания и даже фантазии. Он всё время не мог сидеть на месте, его постоянно можно было увидеть. Он мотался по деревне то туда, то сюда. То проедет на тракторе, то на мотоцикле, а то проскачет на коне без седла. А ехать и скакать было решительно некуда. И девчонок в деревне осенью, зимой и весной не было. Иногда Колька ездил в Копылово, но возвращался оттуда либо с разбитой губой, либо с опухшим глазом.

А Колька был парень недобрый. Смотрел исподлобья. Все знали, что он запросто мог залезть в чей-нибудь дом. Многие дома в деревне, как и наш, были куплены городскими жителями и подолгу пустовали. Лазил Колька по домам, и не так, чтобы воровал, а скорее безобразничал. Творил разруху, бил посуду, ломал что-нибудь, если находил выпивку, на месте и выпивал. Все об этом знали, но за руку Кольку никто не ловил, поэтому только шептались. Хотя всё было шито белыми нитками, да и некому было просто-напросто такое сотворить, кроме Кольки. Но молчали. Деревня! А своего милиционера в Колбихе не было.

Но как же лихо Колька мог починить, завести и прокатиться по деревне на всём, на чём только можно было прокатиться! Как он здорово сидел на тракторе! На колёсном или гусеничном, это не важно. Трактор трясся, а Колька нет. Дверь кабины всегда была открыта, он вёл трактор левой рукой, правой держал сигарету и всей своей упругой позой, осанкой, сморщенным лицом показывал миру, что он в этой деревне случайно, что он желает и достоин большего, и что он здесь ненадолго. А на коне он ездил расслабленно, свободно, независимо и шикарно. Он сидел на коне, в седле или без седла, как влитой. Ковбои в вестернах — дешёвые пижоны, по сравнению с Колькой. Колька чувствовал и понимал коня всецело. Хотя тот же Колька, пьяный и злой, загнал не одного хорошего коня на смерть. Напивался и гнал куда-то в поля без разбора. Гнал, пока конь не падал замертво.

А Колькин отец, которого в деревне так же, как Хайрулина, звали просто по фамилии, Новосёлов, был пузатый и здоровый мужик. Новосёлов, наверное, единственный в Колбихе смотрел новости по телевизору и даже читал газеты, «прессу», так он называл все печатные издания. Он любил подойти к нашему дому, встать у забора, вызвать отца и порассуждать про справедливость с городским и «грамотным». Сам он уже получал пенсию и не делал ни черта. Даже по дому. Кажется, даже дрова колола его жена, Колькина мать. Но походить по деревне и поговорить Новосёлов любил страшно. Основные его темы были: у нас никто ничего не делает, все только воруют, а потом друг на друга сваливают, справедливости у нас не найти и человек труда, труженик, всегда по горло в дерьме, а кто-то наживается постоянно, молодёжь распоясалась, и теряем мы нашу молодёжь. Вот такие были темы. Только не ясно было, имел ввиду он только колбихинский контекст или всю страну в целом. Кстати, правительство он тоже ругал. Но надо отдать ему должное, Америки и прочих стран он не касался, хотя, безусловно, мог!

При всём этом, всё, что в деревне случалось плохого, так или иначе было связано с Новосёловым-старшим. Например, отсутствовали мы в деревне дней десять, приезжаем, а водяная колонка на улице у нашего дома сломана, и аж вывернута из земли.

— А это Новосёлов взял трактор, надо ему было чё-то отташшить, — говорила Клавдия Владимировна, — да и своротил. А чинить он не будет. Он же не виноват. Нечего, говорит, было эту колонку тута ставить. А она же тут стоит уже лет тридцать, — сказала Клавдия Владимировна и засмеялась.

Или шли мы к реке и видим, на нашем любимом холме наша любимая берёза срублена под корень. Огромная такая была берёза, плакучая, красавица, каких мало. Да и стояла так красиво, так удачно.

— А это Новосёлов срубил, — говорила та же Клавдия Владимировна. — Она ему мешала на речку смотреть из дому. Загораживала, говорит.

Рассказывали, что зимой в деревню пришёл лосёнок. Отбился от матери и вышел к деревне. Так Новосёлов его застрелил на глазах у всех, утащил к себе и съел. Потом хвастался, что пельмени были вкусные.

Вот такой был Новосёлов, единственный потребитель новостей и газет в Колбихе.

Наш дом стоял так, что очень многое можно было увидеть просто в окна. Как я говорил, он стоял в середине деревни. Главная деревенская дорога, улицей я бы эту дорогу назвать не решился, поворачивала и огибала наш дом, так что видно деревенскую жизнь было хорошо. Две стены с окнами выходили на дорогу, а не одна, как у остальных.

К тому же, рядом с нашим домом был единственный в деревне магазин. Это был маленький деревянный домик с крылечком. И мимо нашего дома и огорода ходила вся деревня за хлебом, солью, и всем прочим. К тому же, магазин был основным местом встреч и бесед в Колбихе.

Вечером мимо нашего забора гнали по домам своих коров жители деревни, в основном, тётки. Самая маленькая и тощая была из них тётя Таня. Тётей Таню назвать было трудно, она, скорее, была бабка, но у неё был очень высокий и ужасно слышный голос. Не громкий, а именно слышный. Тётя Таня была очень маленькая. Ноги, руки, голова, а туловища практически не было. Тётя Таня вкалывала, будь здоров! У неё коровы были хорошие, их было три, да и прочей живности хватало. У неё мы всегда покупали молоко.

Как тётя Таня со всем справлялась, мне непонятно, я бы не справился. Она всегда разговаривала со своими коровами. Обычно ругала. Гнала их прутиком по деревне и на всю деревню ругала. Материлась сильно.

— Ах вы окаянные! Ну давай, давай, шагай! — доносилось издалека. Это тётя Таня гнала своих коров. — Вот тоже мне……мать, ………такие! И за что мне такое наказание………душу мать! Ну куда пошла, ……..такая?! Ах ты, проститутка! Вот тоже, инженерша выискалась!

«Проститутка» и «инженерша» были самыми тяжёлыми, обидными и последними словами в её понимании. Эти слова она употребляла, уже действительно сильно гневаясь.

Часто пас общественное стадо хороший такой, говорливый дядька. Он, когда с нами знакомился, сразу понял, что мы люди культурные. Своё имя-отчество и фамилию он сказал не сразу, сначала расспросил нас.

— Иван Петрович Белкин, — с гордостью сказал он, наконец, и значительно обвёл нас взглядом, ожидая нашего изумления. — Полный тёзка того пушкинского Белкина, — деловито добавил он, чтобы мы лучше поняли.

Меня больше удивило не совпадение имён, а то, что колбихинский Белкин знал про пушкинского. Я не мог представить, чтобы колбихинский Белкин читал «Повести Белкина». А он и не читал. Иван Петрович потом признался, что просто смотрел по телевизору кино «Станционный смотритель», Там же в кино было сказано, что написал эту повесть «покойный Иван Петрович Белкин». А самого Белкина уже придумал Пушкин. Это он знал.

— Да-а. Тогда не я один это кино смотрел. Вся деревня надо мной шутила, — улыбаясь, говорил Иван Петрович.

Рассказчик он был изрядный, да и вообще, хороший дядька. Он показал нам много богатых грибами мест. Выпить он тоже любил, но человеческого облика не терял. Однажды, он нас с отцом сводил на то место, откуда когда-то больше века назад начала свою жизнь деревня Колбиха.

В паре километров от теперешней деревни, в лесу, Иван Петрович показал нам, заросшую высокой травой поляну.

— Тут раньше был хутор, — сказал он, — да-а-авно! Ещё при Царе Горохе. Раньше ещё можно было разглядеть, где дом стоял, а теперь уже всё сгнило, да заросло. Но хрен здесь до сих пор самый лучший, самый ядрёный растёт.

Место было красивое и жуткое. Мы тогда накопали хрена на бывшем огороде бывшего древнего хутора. Хрен был, что надо, и казался чуть ли не костями динозавра или мамонта. Удивительно было копать этот хрен на огороде дома, которого нет. Сладкая жуть была в этом.

Ещё возле деревни, у самой реки, сохранился с давних времён старый дом. В этом доме никто не жил, да и не смог бы. Дом ушёл в землю по окна. Но было видно, из каких мощных брёвен его когда-то сложили, какая красивая и высокая крыша у него была. А ещё, крыша этого дома была с коньком. Так уже не делают. И давно не делают. Глядя на чёрные брёвна этой старой руины, так и подмывало сказать: «Какие люди раньше жили!»

А какие? Такие же. Ох, сомневаюсь я, что другие…

Ещё за околицей деревни, возле самого леса, стояли остатки сгоревшей избы. Мне так интересно было узнать историю той избы и пожара. Что-то жуткое мерещилось мне в головешках того пепелища. Какая-то драма, казалось, таится в них.

А история была такая. Жил в Колбихе здоровый такой парень, лет сорока пяти. Он был изрядного роста, жил один, жил то у одних, то у других. Своего дома у него не было. Звали его Анатолий. Он сам так представился: «Анатолий». В деревне же его звали Толиком.

Анатолий говорил очень медленно, смотрел на всех небесно-голубыми глазами пятилетнего ребёнка, пас овец, коров ему не доверяли, и колол дрова всей деревне. Тем и жил.

Говорили, что Анатолий в детстве сильно болел головой, так и остался дурачком. А какая деревня без своего дурака?

Выглядел, между тем, он солидно. Носил бороду окладистую, седую и, видно, самостоятельно стриженную, не сутулился и ходил медленно и вальяжно. Все его, не взирая на осанку и рост, шпыняли и уважения не выказывали. Но любили по-своему все.

Познакомились мы с Анатолием случайно. Стояли мы с отцом на берегу реки и рассматривали в бинокль другой берег. Анатолий подошёл к нам, извинился, представился и поинтересовался биноклем. Бинокль сильно его поразил. Он смотрел в него то так, то эдак. Восхищался.

Через пару дней Анатолий зашёл к нам вечером, помялся, побубнил чего-то, а потом попросил бинокль. Слово «бинокль» он не сказал, а показал жестами, что ему надо. Мы дали. Он пообещал его вернуть на следующий день, но не вернул никогда. Мы периодически напоминали ему про наш бинокль, но он смотрел в сторону, бубнил себе под нос невнятные слова и боком-боком уходил от нас.

Анатолий здорово колол дрова. Брал он за это копейки, ещё его за работу кормили и наливали самогоночки. Но самогонки он мог выпить много, а всё оставался такой же, как всегда. Анатолий мог колоть дрова весь день. Особенно у него хорошо это получалось зимой в морозный, погожий денёк. Замёрзшие чурки раскалывались легко, звонко и весело разлетались от удара колуна. А клоун у Анатолия был особенный. Колун был очень большой и не чугунный, как обычно, а стальной, то есть, совсем тяжёлый. Я как-то понаблюдал за тем, как он колет дрова. У него это получалось так легко и аппетитно, что я тоже захотел попробовать. Но у меня не получалось никак, ни легко, ни аппетитно. Колун был такой тяжёлый, что я с трудом его поднял, а опустил его на чурку не уверенно и не по центру. Мне удалось отколоть какую-то щепку, чурка упала, а колун чуть не угодил мне по ноге.

Вот так Анатолий и жил в этом мире. Колол дрова, да пас овец. Однажды мы с отцом видели его утром, шагающим по лугам вдоль реки за стадом. Он сильно от овец отстал, видимо, специально. Он шёл, периодически останавливался, доставал из кармана наш бинокль и смотрел на овец, а потом и вокруг. После этого он поглаживал бинокль огромной своей пятернёй и прятал его в карман. И вдруг он увидел нас, вздрогнул и быстро зашагал за овцами, иногда переходя на бег. Больше мы про бинокль ему не напоминали.

Да! Про сгоревший дом. В этом доме когда-то Анатолий жил со своей матерью. Мать его умерла уже давно и Анатолий жил в доме один. Однажды он решил извести дома тараканов, клопов и блох, которых было в изобилии. Кто-то его надоумил, что их можно выкурить дымом. Вот он и выкурил их радикально и раз и навсегда. Уж как Анатолий их выкуривал, не известно, известно только, что дом его сгорел под чистую и всё. Сам Анатолий оказался без дома в том, чём был. И из всего имущества остался у него только большой, тяжёлый колун, да потом добавился ещё старенький, потёртый, но вполне хороший восьмикратный бинокль.

А никакой страшной тайны у сгоревшего дома не оказалось. Хотя, других страхов в деревне Колбиха хватало. Год на десятый нашего присутствия в Колбихе объявился в деревне тощий и жуткий мужик. Звали его Виктор, а кличка была, кажется, Шульга. Точно не припомню. И родители мои не могут припомнить. Буду здесь звать его Шульга.

У Шульги было землистого цвета лицо, длинная жилистая с большим кадыком шея, нечесаные длинные седовато-сивые волосы. Он весь был какой-то длинный, худой и, казалось, скрипучий. И голос его был шипяще-скрипучий. Когда-то давно он родился и жил в Колбихе, потом то уезжал куда-то, то возвращался. Говорили, что всегда Шульга был нелюдимым, мрачным и жестоким. Жил один, даже собаки у него не было. А потом он убил кого-то, но не в Колбихе, а где-то. Убил, говорили ножом и очень жестоко. Посадили Шульгу надолго, на пятнадцать лет. Про него все и забыли. Только его домишко, стоящий пустым и на отшибе, напоминал о нём. И, вдруг, он явился, и окошки в том домишке загорелись зловещим светом. Явился он не один, а с женщиной.

Шульга на работу устраиваться не стал. Он постоянно слонялся по деревне, часто пьяный и злой. Его все побаивались или даже боялись. Ходил он сутулый, в какой-то клетчатой рубахе, в широких брюках и аккуратных кирзовых сапогах. Издалека можно было услышать его кашель. Говорили, что он болен туберкулёзом. От этого он становился ещё страшнее и опаснее. Ещё говорили, что у Шульги всегда с собой нож, и носит он его в сапоге. Я думал, что это деревенские придумывают про нож и наговаривают, для острастки. Думал я так, потому что мужики несколько раз его здорово побили. Шульга напивался и задирался буквально на всех, сыпал тюремными словами и страшными угрозами. Вот, в итоге, мужики не выдержали да и побили его. Побили жестоко, чуть не до полусмерти. Он после того притих, потом взялся за своё, опять получил, и притих надолго.

Женщина, которая вместе с ним появилась в деревне, на людях показывалась редко, иногда ходила в магазин, видели её на огороде, да ходила за водой. Но всё равно, так или иначе, её видели. А потом она пропала. Исчезла, как не было. В деревне забеспокоились. Пропала женщина! Как так?

Долго по этому поводу все говорили, да шептались, а потом позвали участкового из соседней деревни Копылово. Участковый приехал, пришёл к Шульге в дом. Женщины там не было. Шульга был пьяный, сказал, мол, ушла она, собралась и ушла. А откуда она была родом и куда могла уйти, Шульга говорил, что не знает и не ведает. Ему никто не поверил. В деревне точно знали, что никуда его женщина не уходила, и незаметно уйти или уехать не могла. В Колбиху автобусы не приезжали. Незаметно катером она уплыть не могла. А с вещами до ближайшего автобуса, который заходил в Копылово, пешком не добралась бы, обязательно попросила бы кого-нибудь подвезти. Да если бы даже пешком и налегке решила бы уйти, всё равно незаметно покинуть деревню было невозможно.

Все были уверены, что убил её Шульга и схоронил где-нибудь. К Шульге приезжала милиция из районного центра, увозили его куда-то. Не было его пару недель. Потом вернулся и ходил по деревне, зловеще улыбаясь. Я видел эту его улыбку и сразу, как только её увидел, поверил в то, что убил он эту женщину, точно убил. Но его отпустили, потому что никто не знал, как её зовут, откуда она взялась, и заявлений о пропаже человека, похожего на неё, ниоткуда не поступило.

Шульга после этой истории осмелел, бояться его стали ещё сильнее. Да он и сам эти страхи подогревал очень умело. Однажды возле магазина собрались женщины, болтали о своём. Шульга проходил мимо них, они притихли.

— Ну чё притихли, змеи?! — хрипло прошипел он.

А потом пообещал, если они будут про него слухи распускать, то перережет он всех и дома спалит.

По деревне бегали несколько бродячих собак, да и дворовых собак днём выпускали на улицу погулять и поразмяться. Но как-то стали эти собаки пропадать. Сначала исчезли бродячие, потом перестали возвращаться в свои дворы дворовые собаки. А потом все узнали, что это Шульга их убивает. Просто, одну он убил среди бела дня и на глазах у многих. Подманил к себе, погладил, потрепал за ухом, да, вдруг, вынул из сапога ножик, и зарезал. Очевидцы говорили, что зарезал ловко и быстро. Зарезал и сказал всем, кто при этом был, что это он собак режет. Сказал, мол, режет и ест, потому что собачатина, дескать, это первое средство от туберкулёза.

Дети, когда видели шагающего по деревни Шульгу, бежали по домам, а он шёл и улыбался. Зубы у него были редкие, чёрные, и только блестел в его страшной улыбке один стальной зуб.

Единственный человек, кого тянуло к Шульге, был Колька Новосёлов. Их часто можно было увидеть вместе, идущих куда-то, или они сидели пьяные на берегу и курили. Шульга постоянно что-то Кольке рассказывал и даже разводил руками, или оживлённо жестикулировал. Видимо, Кольку завораживали страшные, а главное, далёкие истории, жестокие подробности и неведомые жуткие приключения, которые чувствовались в каждой татуировке, которыми было испещрено тощее тело Шульги.

Колька Новосёлов даже гордился своей дружбой с Шульгой. Ему было приятно, что все Шульгу бояться, а он, Колька, нет. И ему льстило, что такой бывалый, повидавший далёкие края, разных людей и совсем другую жизнь человек, дружит с ним и в нём нуждается. Колька таскал Шульге самогон и закуску. Они вместе выпивали. А потом Шульга зарезал Кольку. Зарезал спокойно и жестоко. Скрываться не стал, приехала милиция из районного центра, и Шульга исчез уже, наверное, навсегда. Остался только его домишко, да где-то ещё покоиться в неведомо месте несчастная его подруга, которую по имени в Колбихе никто не звал, по отчеству не величал, и никто в целом мире о ней не спохватился и по ней не всплакнул.

Удивительное дело! Я помню все лица и почти все имена жителей деревни Колбиха, хотя лично я там проводил не больше полутора месяцев в год. Я уже не могу вспомнить имён всех своих учителей или одноклассников. Помню многих, но не всех. Я не смогу вспомнить всех, с кем мне доводилось много лет работать. А вот жители Колбихи не забываются. Там не было ни одного незаметного человека.

А ещё, и это я знаю точно, жители Колбихи не считают свою деревню ни маленькой, ни большой. Они об этом не думают. Город для них был непостижимо велик. Город им был непонятен, как место, а главное, как способ жизни. Деревню Копылово они считали большой, но некрасивой. Деревню Глубокую, ещё больше, чем Копылово, а село Ново-Романово они вообще считали огромным населённым пунктом. А Колбиха была их миром. Они, мне кажется, её не любили, просто жили в ней и никуда из неё не собирались. Кольку Новосёлова куда-то тянуло, вот он в Колбихе и не задержался.

А теперь я понимаю, что Колбиху-то я люблю. Люблю сильно и преданно. Видимо, поэтому и не могут забыть ни одного лица, ни одного дома. Пушкин писал: «Там русский дух, там Русью пахнет.» Не знаю, что он подразумевал, какой запах. Но для меня это запах Колбихи. Это и запах свежего навоза, который привозили на огород, и его надо было по этому огороду разбрасывать. Это запах сырого, холодного и страшноватого тумана, который вечером выползал из леса и накрывал деревню. Это запах дыма из бани зимой, а баню топили мёрзлыми, берёзовыми дровами. Это запах свинарника, солярки, свежескошенной травы, сухого сена, пыли, что летит с дороги в наш двор и долго висит в воздухе. Это и запах перегара от всех мужиков, и ветер с реки, и запах оттаявшей земли на огороде в апреле… Много запахов.

Я люблю Колбиху, понимаю это и чувствую всё сильнее и сильнее. А те, кто в Колбихе жзивут, её так не любят. Просто живут. А я не смог бы в Колбихе жить, но люблю. Странно, правда?

Даже машина, которая возила молоко с маленькой колбихинской фермы, была особенная. Это была обычная на вид машина с жёлтой цистерной и надписью «Молоко». Машина и цистерна были грязные и ржавые. Эта машина проезжала в обед по деревне в направлении фермы пустая, а вечером, после дойки, с молоком проезжала обратно. Особенным в ней было то, что эта машина, проезжая мимо дома, давала сильные помехи на телевизор. Ещё машину саму не было видно, а по экрану телевизора уже бежали полосы. Молоковозка приближалась, полоски усиливались, телевизор начинал трещать, а когда машина проезжала мимо дома, изображение на экране пропадало совсем. Удалялась машина, телевизор начинал работать нормально. Я узнавал у других жителей. На все телевизоры эта молоковозка действовала одинаково. Никакая другая машина ничего подобного не производила и никак не влияла на приём телевизионного сигнала. Только одна. Та самая.

Можно ещё рассказать про тихого и одинокого старика, которого все звали дядя Ганя. Он был самый старый в деревне дед. Жил дядя Ганя один, хозяйство не вёл. Постоянно он пропадал в лесу, и даже в самое сухое лето набирал в лесу грибов и ягод. Каждое утро дядя Ганя ходил на реку в длинном чёрном плаще и с удочкой. Всегда ловил много рыбы. Он щедро делился рыбой и грибами. Заносил рыбу и грибы дядя Ганя и нам. Принесёт, отдаст, денег не возьмёт, поулыбается и уйдет. Странный такой, всегда грустный. Лицо его было тонкое и даже благородное.

А тётка по имени Ада! Она одна чего стоила! Ходила Ада в больших роговых очках с толстыми линзами, от этого её глаза казались огромными. Всегда одета она была в грязное мешковатое, но цветастое, платье, а под платье она надевала толстую кофту или свитер и спортивные штаны с вытянутыми коленями. Со всей деревни Ада собирала или ей несли люди всех ненужных котят и щенков. У неё, наверное, было штук сорок кошек и котов и штук двадцать разнообразных собак. И все они жили вместе в доме и во дворе тёти Ады. А ещё с ними и во дворе и в доме шастали куры, утки, козы, козлята, поросята, ягнята. И двор, и дом были так загажены, что свежий человек не решился бы туда зайти, даже просто не шагнул бы за калитку. Но Ада всех любила, жалела, а вся её живность любила её. Так они все вместе и жили. И ходила тётя Ада по деревне в своих очках, мечтательно смотрела куда-то по сторонам, отрешённо помахивала сорванной травинкой, прутиком или ромашкой, а за ней следовала самая преданная часть её стаи.

Но был случай, после которого ни мои родители, ни я не сможем забыть те самые лица, имена и фамилии. Не можем, не хотим и не должны. Тот случай, ту историю вспоминать страшно, а лица жителей деревни Колбиха, скорее, радостно и грустно одновременно.

Так вот… За деревней сразу начинался лес. Из деревни в лес уходила дорога, а за лесом начинались поля и покосы. Лес был не большой и не маленький. Хороший такой лес, смешанный, метрах в ста от дороги довольно буреломный и заросший кустарником. В общем, по такому лесу сильно не погуляешь. До колен и выше везде в лесу рос сочный папоротник. Но вдоль дороги можно было походить. Вдоль дороги лес был более-менее прозрачный и хоженый. И самое забавное, но именно вдоль дороги росли грибы и ягоды. А в глубине леса нет. Мои родители и я далеко в лес не ходили. Так, пройдёмся вдоль дороги по одной стороне километра три и обратно, только уже по другой стороне. Пройдёмся, покормим комариков, соберём пару корзин разнокалиберных грибов, маленькое ведёрко ягоды и домой. Домой спешили. Потому что в лесу нагуливался особенно сильный и качественный аппетит. Родители часто брали в лес и моего брата Алёшу. Алёша младше меня на двадцать лет. Это редкая разница, но такое, как видите, бывает. Молодцы наши с братом родители! Алёше тогда было три года. Он любил ходить в лес. И хоть лесная дорога уходила по холму вверх, Алёша терпеливо шагал со своим маленьким ведёрком в руке.

Все мы, когда находили гриб, сразу его не срезали, а подзывали Алёшу, чтобы, якобы, он нашёл и сорвал тот гриб. Тогда мы в лес не углублялись, шли вдоль дороги, ну, может быть, в метрах сорока, пятидесяти от неё. Ушли не далеко, километра на два. И Алёша потерялся.

Он бегал от отца к матери и обратно. А между родителями было метров сорок. Но папоротник, кустарник и высокая трава в некоторых местах были Алёше до плеч, а то и выше. И вот он в очередной раз побежал от мамы к отцу. Мама ещё крикнула отцу: «Алёша пошёл к тебе»……

Спохватились мы не моментально. Минут через 7-10. Мама крикнула: «А где Алеша?»

И началось.

Сначала опасности никто не почувствовал. Звали, ходили, искали. Далеко он уйти не мог. Звали, ходили. Потом забегали. А потом начался ад! Пришло осознание того, что мы ищем его уже сорок минут и не находим. Зовём, а он не откликается.

Вдруг такой знакомый, любимый и самый обычный лес превратился в зону ужаса и отчаяния. Но ещё не верилось, что то, что происходит, это реально. Не буду описывать этот ад. Не буду описывать лицо мамы, глаза отца, крики бабушки (царство ей небесное).

Через два часа поисков мы все были близки к безумию. Мы метались и метались по кругу, кричали охрипшими голосами, выли, плакали. А потом отцу пришла в голову спасительная идея: надо поднимать деревню на поиски.

Колбиха поднялась быстро, как солдаты в ружьё. Никого не нужно было уговаривать или долго что-то объяснять. «Ребёнок в лесу» — всем в деревне было всё понятно и люди реагировали на эти слова, как моряки на крик «человек за бортом». И все мужики, старики и тётки, пьяные и трезвые, пошли в лес. А солнце уже шло к закату, а там вечерний туман… Об этом не хотелось даже думать и никто об этом не говорил. Искали ещё долго. Мама была в полуобмороке. Нашли недалеко от того места, где потеряли. Мы прошли по тому месту тысячу раз и не видели его, сидящего, полусонного и оцепеневшего от страха под покровом густого, ярко-зелёного папоротника. Нашёл Алёшу Хайрулин. Да, тот самый, который пил, бездельничал, топил в реке технику. Тот самый Володя Хайрулин.

Алёша нашёлся. Наша соседка Клавдия Владимировна сказала: «Слава тебе, Господи!» — и все пошли по домам, не ожидая от нас благодарности и признательности.

— Нашёлся? — кричали из лесу.

— Нашёлся! — кричали другие голоса.

— Ну, пошли домой, — тихо говорил кто-то.

Хайрулин тоже пошёл. Он потом даже удивлялся нашей ему благодарности и никогда ею не злоупотреблял. Пол деревни старались у моих родителей перехватить «до получки» на выпивку — Хайрулин не исключение. Чаще всего все получали отказ. Но Хайрулин не злоупотреблял нашей благодарностью, и ни разу не намекнул на свои заслуги.

А бабушка (царство ей небесное) чуть ли не целовала его всё время, пока у нас в Колбихе был дом и пока мы не уехали далеко-далеко. Бабушка покупала ему фланелевые рубашки, покупала подарки и одежду его детям, и не забывала купить и привезти ему бутылочку какого-нибудь дагестанского коньяка со звёздочками или бутылку хорошей водочки.

— Пусть Володя всякую дрянь не пьёт, — говорили она, — всё равно напьётся, так пусть хорошего выпьет.

А Хайрулин подарки принимал, искренне был признателен, и всё удивлялся, мол, за что такая милость и благодать.

Ох и спасибо Володе Хайрулину. Долгих лет ему! Пусть живёт, как может и как хочет. Пусть ему будет хорошо!

Когда я вспоминаю Колбиху, меня охватывает неуёмное и очень тревожное желание что-то важное сохранить. Но я понимаю в то же самое мгновение, что сохранить ничего нельзя. Жизнь не зафиксировать, не передать, не удержать! Я не смогу передать или пересказать, как говорила наша соседка Клавдия Владимировна. Не смогу передать её интонации, её обороты, её словечки, её истории. И даже, если бы я сделал тысячи снимков, записал бы массу рассказов, всё равно, эти записи и фотографии ничего не сохранят и не сберегут. Даже для меня они будут только иллюстрациями к моим воспоминаниям, переживаниям и к моей любви. А любовь не нуждается в иллюстрациях, как жизнь не терпит остановок и неподвижности.

Я пытался рассказать что-то про то, что я видел, чего коснулся и что полюбил. И вот я с ужасом и радостью понимаю, что у меня нет средств и возможностей передать словами то, что я видел, слышал, вдыхал и знал.

Я же догадываюсь, и даже точно знаю, что наша Колбиха ничем не особенная деревня. Купили бы мы дом в другой деревне, были бы другие лица, другие истории, имена. Но «наш» дом был в Колбихе. У меня в моей жизни есть эта деревня, а не другая.

Я не хотел бы там жить, не смог бы, не могу. И я знаю, что в Колбихе всё будет, как было, если только горожане не скупят там все дома. И какие бы глобальные технические изменения не сотрясали города, как бы не совершенствовался, в том числе, сельский труд, в Колбихе всё будет неизменно. Она либо будет такой, какой я её знаю и люблю, либо её не будет вовсе.

А не будет и не будет! Не мне решать. Само собой всё произойдёт или не произойдёт. Ну, не станет Колбихи, такой, какая есть, что в этом плохого? Сорок некрасивых домов в красивом, но суровом краю? Пол сотни сильно пьющих мужиков и пол сотни менее пьющих женщин, живущих и работающих только, чтобы как-то прожить день, неделю, зиму и дотянуть до тепла? Вот Колбиха. Что в этом хорошего? Что я такое полюбил?

А ещё я помню, когда мы после последней нашей зимы в Сибири, приехали проститься с Колбихой, помню, как радостно нас встретила наша кошка Бася. Она сильно изменилась за зиму. Шерсть её не блестела и не была вымыта специальным шампунем для кошек. Бася явно повзрослела, и даже голос её охрип. Но она была жива-здорова и, явно, любима в доме соседки Клавдии Владимировны.

Бася кинулась к нам, заволновалась, засуетилась, потом неожиданно метнулась обратно в соседский двор. Мы удивились, почему она убежала. Но вскоре Бася вернулась. Она волокла в зубах своего котёнка. Она притащила всех троих своих котят, остальных Клавдия Владимировна сказала, утопили.

Бася, явно, собиралась с нами в город, обратно. Клавдия Владимировна была уязвлена её поведением, но старалась Басю понять и не обижаться. А мы ощущали себя предателями. Мы видели, как заметалась наша кошка, когда мы садились в машину. Она, явно, не верила тому, что происходит. Она рвалась к нам, рвалась в город. И Клавдия Владимировна тоже говорила:

— Да! Хорошая кошка! Шустрая, умная, своего не упустит. Даже Николаич её не шпыняет. Уважает. И охотница. Сколько крыс передушила. Так не только крыс, еще и кротов, и хомяков тоже таскает без счёта. — говорила она грустно. — Но городская она. Вот по всему городская. Ей и место нужно в доме, и, если грязь, лужи на дворе, она из дому не пойдёт. И всё подряд есть не станет. С голоду сдохнет, а не станет. И фасон держит. Городская она. Да ещё тоскует часто, даже смотреть больно. Сидит, смотрит на дорогу и тоскует. Машину вашу издалека узнала.

Мы успокаивали себя, мол, будет трудный и далёкий переезд в другой далёкий город, а там неизвестно что. Мы говорили друг другу, что нашей Басе в Колбихе только лучше. Что в деревне свобода и простор, что в деревне не надо травить её противозачаточными таблетками, что в деревне у неё свободная любовь, а к потомству отношение простое и без сантиментов. А в городе она бы ни любви, ни материнства бы не знала. Мы пытались поверить, что Бася в деревне может охотиться и всегда быть в форме. И ещё мы знали, что Клавдия Владимировна Басю любит и в обиду не даст.

Но ничего не помогало. Мы всё равно чувствовали себя предателями. Сами бы мы смогли остаться в деревне навсегда?! Прожили бы?

Мы приезжали в деревню, дышали воздухом, слушали птиц, парились в бане, беседовали с деревенскими, но у нас был «обратный билет». Вот и любили мы деревню-матушку. Любили и любим до сих пор. Я люблю, хотя совсем не знаю деревенской жизни. Я её только видел. Видел из окна нашего дома. Но такого «нашего» у нас уже не будет. Это ясно.

Но я уверен, что в Колбихе до сих пор встречаются котята с тёмными острыми мордочками и необычным цветом глаз. Они шустры и своенравны. Это следы диковинной сиамской породы, которая смешалась с деревенским густым кошачьим замесом. Так мы смогли повлиять на колбихинскую жизнь. Такова наша лепта. Не большая плата за любовь и такую серьёзную и глубокую грусть, которая позволяет мне без сомнений, запинки и обиняков говорить слово Родина.

Евгений Гришковец

2008 г.

Поделиться в соцсетях
Оценить
Комментарии для сайта Cackle

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

ЧИТАТЬ ЕЩЕ

Последние комментарии
Загрузка...
Популярные статьи
Наши друзья
Наверх